— Артерия цела, — выдохнул я сквозь зубы. — Бедренную не задело. Жить будет. Должен жить! Ну что, эскулап, — твой выход!
Людвиг Карлович сделал шаг вперед, протянул руку… и я понял, что дело дрянь. Руки у него ходили ходуном.
— Nein, nein… — забормотал он, глядя на окровавленный стилет. — Я не могу… Руки дрожат… Это есть шок!
— Вася, шкафы пошерсти. Спиртное нужно. Срочно.
Васян тут же рванул лазить по шкафам и выудил пузатую бутылку с золоченой этикеткой. Французский коньяк.
— Курвуазье, — прочитал я. — Недурно живете, доктор. Давай сюда!
Подхватив бутылку, выдернул пробку зубами.
Оглядевшись, я схватил со стола какую-то мензурку и щедро плеснул туда коньяка.
— Пей, — я сунул стекло ему в руку. — Чтобы руки не дрожали.
Доктор, давясь и стуча зубами о край мензурки, проглотил содержимое. Глаза его заслезились, он судорожно выдохнул, лицо пошло красными пятнами, но крупная дрожь начала утихать.
Я сам сделал глоток прямо из горлышка. Крепкий алкоголь обжег горло, упал в желудок теплым комом, и прочищая мозги и возвращая хладнокровие.
— Вот так, — кивнул я, глядя ему прямо в глаза и убирая бутылку. — А теперь слушай. Сделаешь работу — получишь деньги, мы уйдем. Мы не звери.
Повернувшись я обратился к другу:
— Вася, мыло бери! И тряпку чистую! — скомандовал я, закатывая рукава по локоть. — Я держу, ты мой. Только строго вокруг! В саму рану тряпкой не лезь, грязи набьешь. Обмывай края, от раны в стороны. Понял?
Я перехватил тяжелую ногу Сивого под колено и за пятку, приподнял, фиксируя на весу. — Давай.
Васян намылил тряпку и принялся осторожно, но сильно тереть бедро, отступая от рваных краев на пару пальцев. Смывал жижу, глину, кровь. Черные мыльные потеки стекали в подставленный таз, не попадая в открытое мясо.
— Снизу тоже пройди, — командовал я, поворачивая ногу. — Чисто должно быть. Не сапоги чистим.
Васян сопел, смывая пену водой из кувшина. Наконец, кожа вокруг багровой дыры очистилась, став мертвенно-бледной.
— Добро. Отойди, — я аккуратно опустил ногу.
Взяв бутылку коньяка, я склонился над Иваном. Пальцами левой руки чуть развел края раны, чтобы жидкость попала в самую глубь. И, не жалея, плеснул коньяк прямо внутрь, в кровавое месиво.
Людвиг Карлович аж подпрыгнул, всплеснув руками.
— Майн Готт! — взвизгнул он, глядя, как драгоценный напиток вымывает из раны сукровицу. — Что вы делаете⁈ Это же варварство! Перевод продукта! Вы сожжете ему ткани!
— Ничего, — отрезал я, выливая еще порцию. — Зато гнить не будет. Работай, доктор. Мы поможем. Арбайтен! Шейте!
Немец, кое-как собрался с силами. Профессионализм победил истерику, да и коньяк помог.
Подойдя, он брезгливо осмотрел рану.
— Шить… найн. Ниельзя, — категорично заявил он, и акцент стал сильнее от волнения. — Края рваные, грязь внутри. Зашьем наглухо — будет инфекция, гангрена. Через драй таге… три дня — заражений кров, и — капут. Вынесем вперед ногами.
— И чего делать? — насупился Васян.
— Я буду делайт тампонада, — коротко бросил врач. — Сосуд ушел вглубь, спазм… Надо давить.
Повернувшись к шкафу, он достал банку с желтым порошком. В нос ударил резкий, специфический запах. На банке я успел прочитать большую черную надпись — йодоформ.
На наших глазах доктор щедро засыпал рану порошком, взял длинную полосу марли и пинцетом начал заталкивать её прямо вглубь. Жестко. Плотно. Слой за слоем.
Сивый, дернулся и застонал сквозь зубы.
— Гут, гут… — бормотал немец, утрамбовывая марлю. — Кровь не пойдет.
Наложив тугую повязку и бессильно опустился в кресло. Лицо его было серым.
— Жить будет? — спросил я.
— Если не будет сепсис — будет. Заживать будет долго, вторичным натяжением. Шрам будет — шреклиш, ужасный. Марлю менять через два дня. Теперь помогите мне перевязать. Подержите его ногу… вот так!
Васян приподнял ногу Сивого, с которой никто так и не снял грязный сапог. Вдвоем с доктором мы в четыре руки обмотали рану. И сняли жгут, который я наложил.
Сивый дышал тяжело, с присвистом, но ровно. Кризис миновал, теперь дело за живучестью его организма.
— Сколько я должен, герр доктор? — спросил я, поворачиваясь к хозяину кабинета.
Людвиг Карлович, который уже начал прикладываться к бутылке, испуганно замахал руками, расплескивая коньяк.
— Нихт! Ничего! Уходите! Шнелль! Только оставьте меня в покое, ради Христа!
— Не по-людски это, — покачал я головой. — Мы вас не грабить пришли, и вообще бы не потревожили. — Семь — за штопку, три — за нервы и молчание. С собой сейчас нет, потом занесу. — Доктор, мне совет еще нужен, — я сменил тон на деловой. — Как быть дальше? Перевязка то нужна, а сами мы… не сумеем, — и посмотрел доктору прямо в глаза.