Людвиг Карлович вздохнул, потирая виски.
— Вам нужен фельдшер. Или кто-то, кто умеет обращаться с глубокими ранами. Я… я не пойду к вам. Даже не просите. Я старый, больной человек. У меня сердце… Я второго такого визита не переживу. Найдите кого-нибудь помоложе.
— Понял, — кивнул я. — Найдем другого. А теперь слушайте меня внимательно, доктор. — я подошел к нему почти вплотную.
Говорил тихо, но весомо, глядя прямо в глаза.
— Всё, что здесь сегодня произошло — тайна. Если хоть одна живая душа узнает… Я сожгу этот дом. Вместе с тобой. Дверь подопру, окна заколочу — и спичку брошу. Уяснил?
Доктор побелел как мел, судорожно кивнул. Рука его сама потянулась к бутылке Курвуазье на столе. Он схватил горлышко трясущимися пальцами, запрокинул голову и начал пить — жадно, большими глотками, прямо из горла, даже не ища стакан.
Я смотрел на это и прикидывал: может, связать его? От греха? Вдруг, как только за нами дверь закроется, он побежит к городовому? Страх — штука непредсказуемая.
Но бутылка пустела на глазах. Он выдул уже добрую половину. Я успокоился сейчас его развезет с такой дозы на голодный желудок, через десять минут он будет спать как убитый до самого вечера. Никуда он не побежит.
— Васян, штору рви, — скомандовал я, кивнув на окно. — Плотная, сгодится вместо носилок.
Рыжий дернул зеленый плюш. Карниз жалобно хруснул, и тяжелая ткань рухнула на пол. Мы быстро расстелили её и переложили Сивого.
— Бывайте, доктор.
Подхватив края шторы и вынесли Сивого в коридор. Там, у входной двери, нас встретил Кот.
— Живой? — одними губами спросил он.
— Живой. Хватай край, Кот. Тяжелый он.
Втроем мы вытащили ношу на улицу. Там тут же подскочили остальные. Подхватили Сивого поудобнее и быстрым шагом, стараясь не шуметь, потащили его к берегу, где был спрятан ялик.
У ялика перевели дух. Осторожно опустили Сивого на дно лодки. Под спину раненого уложили спешно надранные пучки камыша и мешковину, укрыли от речной сырости той же бархатной шторой.
Еще раз внимательно посмотрев на трясущегося в ознобе Сивого, я отчетливо понял вести в наш сарай, с таким же успехом можно просто скинуть его за борт. В холодном сарае, да без ухода, он просто-напросто загнется.
— Вот что, Васька. К приюту правь.
Плыли долго, больше полутора часов. Ялик резал черную воду, подпрыгивая на мелкой, злой ряби.
Наконец, мы причалили у мостков Фонтанки, недалеко от заднего двора Приюта.
— Ждите здесь, у воды, — скомандовал я, вылезая на берег. — Сивого без команды не кантовать.
Добежав до приюта, я сразу направился в кабинет директора. Владимир Феофилактович сидел за столом, и что-то писал.
— Господи Иисусе… — прошептал он, подняв на меня взгляд. — Сеня… Что случилось? Ты в таком виде.
— Все хорошо, если можно, так сказать. У меня раненый. Ему нужен угол, тепло и уход. Прямо сейчас.
— Что⁈ — Владимир Феофилактович, не сразу понял, что я сказал, а потом замахал руками, как мельница. — Невозможно! Исключено! Это приют! Детское учреждение! Я сочувствую, правда. Но превращать детское заведение в лазарет… Я не могу так рисковать.
— Не можете, значит? — тихо спросил я, глядя ему в глаза. — Раненный и есть сирота, почти ребенок. А когда муку таскать надо было мешками, кто спину гнул? Он нам всем помогал. А теперь, когда беда пришла, мы его бросим?
Я сделал паузу, давя на совесть.
— В сарае у нас он загнется за пару дней. А здесь, в тепле, выживет. Неужели выгоните человека на смерть? Где же ваше христианское милосердие, учитель? Или оно только на чистую публику по расписанию работает? А?
Владимир Феофилактович молчал минуту, в отчаянии окидывая меня взглядом. Он был добрым человеком. Слабым, но добрым. А еще он был мне должен.
— Хорошо, Сеня, — тяжело вздохнув, наконец, произнес он. — В лазарет его, туда сейчас никто не ходит, доктора то нет.
— Отлично. Сейчас мы его принесем. Теперь о другом: понадобится врач. Нужен кто-то для перевязок.
— Есть такой, — подумав, сказал директор. — Франц Иванович Блюм. Старый фельдшер, немец, живет тут, на Шестой Роте. Он нас раньше обслуживал, пока деньги были. Человек он… исполнительный. Лишних вопросов не задает, если платить исправно.
В моей памяти тут же всплыл сухопарый немец, осматривавший меня после побоев в мастерской Глухова. Ну, фельдшер так фельдшер.
— Пойдет. Зовите Блюма. Заплачу.