— Уходим! — рявкнул я так, что вопросы отпали сами собой. — Река сама решит. Выплывут — значит, фартовые. Нет — значит, судьба такая. Марать руки я об них не буду.
Мы двинулись вверх по насыпи. Сзади, из черноты под мостом, еще доносились всплески и проклятия, но они быстро слабели. Холод делал свое дело. С переломами, в ледяной воде, в мокрой одежде… Им осталось минут десять, не больше. Потом сон, безразличие и темнота.
Чистая работа. Просто несчастный случай.
Но на душе было паскудно. Холодный расчет — штука полезная, но привкус у него… металлический. Я сплюнул вязкую слюну. Плевать.
Крики за спиной стихли. То ли шум ветра и далекого города заглушил их, то ли у тех двоих просто кончились силы. Парни шли молча, ссутулившись. Плечи опущены, взгляды в землю. Чувствовалось, что победа над врагом не принесла радости.
— Сень… — не выдержал наконец Кот.
Он остановился, нервно теребя пуговицу. Обычно говорливый и дерзкий, сейчас он выглядел потерянным.
Остальные тоже затормозили, хмуро глядя на меня. Они молчали, но в их глазах читалось то же самое. Это перебор.
— Что? Хотели, чтобы мы их живыми оставили? — резко спросил я, разворачиваясь.
— Да лучше б ты их сразу кончил! — выпалил Кот, и голос его дрогнул. — Чик — и все, не мучились бы. А так… Как котят в мешке топим. Жутко это. Они ж там замерзают заживо.
— Жутко, говоришь? — Я шагнул к Коту вплотную, заглядывая в глаза. — А как же то, что они сотворили тогда? Кремень сдал. А Штырь по своей тупости и жадности привел Козыря. А ведь я не тронул их. У них был шанс. Они им не воспользовались. И даже сейчас я не взял кровь на руки. А дал шанс, хоть и небольшой. Могут выбраться на берег, там костер.
Упырь угрюмо кивнул.
— А насчет того, если выживут… — Я усмехнулся, и от этой улыбки Кот поежился. — Не выживут они. Вода ледяная. У них переломы. Воспаление легких их сожрет за пару дней. А если даже и выкарабкаются…
Я сделал паузу, давая им возможность осознать мою правоту.
— Штырь с такой ногой — калека на всю жизнь. Будет ползать, милостыню просить у церкви. Кремень с развороченной челюстью жевать не сможет, только мычать!
Я посмотрел на парней в упор.
— Они — овощи. Живые трупы. Это страшнее смерти, братва. Всю оставшуюся жизнь так жить и мучиться. И убили их не вы, не я, и даже не вода. А собственная тупость.
Парни переваривали услышанное. Да, это было страшно. Но безопасно и удобно! Вожак, дескать, знает, что делает. Он сам все решил, грех на душу взял, а их дело — телячье.
Упырь сплюнул под ноги и поправил шапку.
— Дело говоришь. Ну их к лешему! Сами виноваты.
— Ладно, сопли подобрали, — скомандовал я, меняя тон на деловой. — Дело сделано. Теперь о будущем. Козырь нам этого не спустит.
Я повернулся к Коту.
— Ты у нас самый ушлый. Тебе особое задание. Отдохнешь и походи по шалманам, послушай, что народ говорит про Козыря. Проверь то, что Штырь наплел. Реально ли он в «Лондоне» сидит? Правда ли в иваны метит? Мне нужно знать, где у него логово и насколько он зубастый. Только аккуратно, сам не лезь, ушами работай.
— Понял. — Кот шмыгнул носом, к нему возвращалась привычная деловитость. — Сделаю.
— Я тоже попробую кой-чего разузнать, — улыбнулся я, и глянул на остальных. — Вы же делом займитесь.
— Эт каким? — тут же подобрался Васян.
— Свинца у нас навалом, — напомнил я. — Разведите огонь, расплавьте пару фунтов. Сделайте себе свинчатки.
— Кастеты, что ли? — не понял Спица.
— Нет, сделайте колбаски. Свинчатки. Просто тяжелые чушки по форме ладони, чтоб в кулак ложились плотно.
Я сжал кулак, показывая.
— В рукаве лежит — никто не видит. В кулак зажал — удар тяжелее втрое, как кувалдой бьешь. А если шухер или городовой прихватит — скинул, и ты чист. Никакого оружия.
Васян задумчиво посмотрел на свой огромный кулак.
— А это мысль… Сделаем.
— Вот и добро. Все, разбежались.
Парни, получив ясные приказы, повеселели. Неопределенность пугает, а когда есть план и работа — страх уходит. Они, ссутулившись от ветра, побрели вдоль путей к нашему убежищу.
Я остался один. Мне нужно было на Апрашку. Свинчатки — это хорошо для драки стенка на стенку. Но мне нужен аргумент повесомее.
Апрашка встретила меня привычным гулом, от которого закладывало уши даже на подступах. Это был город в городе. Лабиринт из деревянных лавок, навесов, лотков и грязных проходов, где кипела своя, отдельная жизнь. Здесь орали зазывалы, ругались возчики, плакали дети и звенели монеты.
Я нырнул в эту людскую кашу, мгновенно растворяясь в толпе. Таким же серым, неприметным, с цепким взглядом. Пробираясь сквозь толчею, я высматривал Бяшку.