Выцепил его у прилавка с какой-то рухлядью. Бяшка наседал на деревенского мужика с окладистой бородой, суя ему под нос пару явно перекрашенных сапог.
— Да ты глянь, тетеря! — верещал Бяшка, захлебываясь от азарта. — Это ж хромовые! Офицерские! Им сносу нет! Подошва — во! Гвозди — во! А я тебе, как родному, за два отдаю!
Мужик недоверчиво щупал голенище и кряхтел, явно сомневаясь.
Я подошел сзади и положил тяжелую руку Бяшке на плечо. Тот дернулся, как ошпаренный, едва не выронив товар.
Он резко обернулся, уже готовый юркнуть под прилавок, но, встретившись со мной взглядом, выдохнул.
— Сеня! — воскликнул он, да так громко, что пара прохожих обернулась. — Нельзя же так!
Он тут же потерял интерес к мужику.
— Иди, дядя, иди! Не видишь — у людей встреча! — махнул он покупателю и тут же ухватил меня за рукав.
— Дело есть, Бяшка, — спокойно ответил я. — Отойдем.
Я потянул его в сторону, подальше от лишних ушей. Бяшка семенил следом, потирая руки и стреляя глазами по сторонам — привычка.
— Я весь внимание.
— Про Козыря слыхал чего? Что за фрукт?
Бяшка сразу скис, лицо стало серьезным.
— Фрукт гнилой, ядовитый, Сень. Имя его всуе лучше не поминать. Фигура мутная, но весомая. Обитает вроде в трактире каком-то дорогом.
— А про иванов что слышно? — Я внимательно следил за его реакцией. — Правда, что он туда лезет?
Бяшка округлил глаза и сделал страшное лицо, прижав палец к губам.
— Тсс! Ты сдурел? Иваны — это ж… Уж где они, а где я. Откуда ж мне знать, куда и чего он метит.
Я кивнул.
— Ясно, — сухо сказал. — Спасибо за науку. Но мне нужно кое-что еще.
Я полез во внутренний карман. Бяшка напрягся, но, увидев краешек ассигнации, расслабился. Глаза его масляно блеснули.
— Мне нужен инструмент, Бяшка, — тихо произнес я, наклоняясь к самому его уху, чтобы перекрыть рыночный гвалт. — Шпалер мне нужен. Срочно.
Он отшатнулся, словно я ему змею в лицо сунул. Глаза полезли на лоб.
— Ты чего, Сень⁈ Окстись! — зашипел он, брызгая слюной. — Не-не-не, я таким не торгую! Я человек мирный, у меня сапоги, часы, портсигары…
— Но ты же знаешь где. Мне не новый, — давил я.
— Есть тут места, — протянул я. — В Глухом ряду, где старьевщики сидят.
— Ладно. Веди.
— Идем.
Он кивнул и нырнул в толпу, увлекая меня за собой. Мы двинулись прочь от светлых рядов, в глубь рынка.
Углубились в лабиринты Глухого ряда, где шум рынка стихал, сменяясь напряженным, вороватым шепотом.
Бяшка, словно ищейка, поводил носом, ныряя от одного мрачного старьевщика к другому. Ассортимент удручал.
Первый же барыга, трясущийся старик с бельмом на глазу, вытащил из грязной тряпицы нечто огромное и ржавое. Капсюльный монстр времен Крымской войны, изъеденный коррозией так, что страшно было брать в руки.
— Десять рублев, — прошамкал дед. — Бой верный, слона свалит.
— Мне стрелять надо, а не орехи колоть, — отмахнулся я.
У второго нашлась система Лефоше — изящная когда-то штуковина, но без пружины курка и с трещиной на рукояти.
— Двадцать пять, — нагло заявил продавец, щербатый мужик в картузе. — Французская работа!
— Ты белены объелся? — усмехнулся я. — За этот металлолом? В магазине новый Смит-Вессон тридцатку стоит.
— Так то в магазине, — осклабился барыга. — Там паспорт нужен. А здесь — плати и иди.
Я плюнул и пошел дальше.
Наконец, у третьего, хмурого типа, сидевшего в самой глубине закутка на ящике с гвоздями, нашлось что-то похожее на оружие. Он молча откинул полу зипуна.
— Гляди.
На ладони лежала короткоствольная, коренастая железка.
— Бульдог, — буркнул продавец. — Бельгиец. Шесть зарядов. Калибр — палец просунешь.
Я взял револьвер. Тяжелый. Холодный. Начал осматривать. Вид у бельгийца был, прямо скажем, уставший. Барабан люфтил, болтаясь на оси, как пьяный. Я заглянул в ствол — нарезы просматривались, но металл был в мелких сколах, как лицо рябого после оспы. Сразу видно — чистили его по праздникам, а стреляли дрянным порохом.
— Щелкает? — спросил я.
— А то.
Я взвел тугой курок. Щелчок. Еще раз. Механизм работал грубо, с натугой.
— Патроны есть?
— Двадцатку насыплю.
— Сколько? — Я поднял глаза на продавца.
— Пятнадцать.
— Десять. И то только потому, что мне некогда. Красная цена ему — пятерка в базарный день.
— Четырнадцать. Меньше не дам.
— Двенадцать, — отрезал я, показывая деньги. — И расходимся.
Барыга пожевал губами, глядя на ассигнации, потом махнул рукой.