Козырь медленно повернул голову. В его глазах был лед. Абсолютный, мертвый холод.
— Свой? — переспросил он тихо. — Свои работу делают, а не кишки на кулак наматывают.
Он выпрямился, брезгливо отряхивая манжеты.
— С простым делом не справился — дурак. И обосрался! На кой мне такой калека нужен?
— Но он же… — попытался возразить Добрый.
— Заткнись! — рявкнул Козырь. — Пусть сидит. Сдохнет — туда и дорога. Палец о палец не ударю. А заговорит… — Козырь криво усмехнулся. — Достанем и язык отрежем.
Злость уходила, уступая место холодному, расчетливому бешенству. Эмоции мешают делу. Сейчас нужна голова.
— Кремня найдите или солдатиков расспросите, чего там произошло. Надо знать точно. Наверняка Пришлый это… — проговорил Козырь, глядя на свое отражение. — Слишком он бойкий. Прыткий. Много бед от него.
Козырь взял со стола серебряную вилку, повертел ее в пальцах и с силой воткнул в деревянную столешницу.
— Слушайте сюда. Пришлого мне найти. Любой ценой. Но не кончать. — Он обвел взглядом присутствующих. — Живым мне его притащите. Целым. Я с ним сам поговорю. Объясню, в чем он неправ. По душам побеседуем… Шкуру с него спущу, лентами. Живьем. Чтоб молил о смерти, как о празднике. И только потом — в Неву, рыбам.
Козырь выдернул вилку из стола.
— Пусть вся Лиговка знает, кто найдет нору Пришлого — озолочу.
— Поняли, Иван Дмитрич! — гаркнул Добрый.
— Иди, — махнул рукой Козырь.
Когда дверь закрылась, он налил себе новый бокал вина. Рука его не дрожала. Игра перестала быть томной. Теперь это было личное.
Быстро дойдя до приюта, я первым делом отправился в лазарет.
Толкнул дверь и поразился контрасту с тем, что видел здесь в прошлый раз.
Комната была тщательно вымыта. Сивый лежал на кровати, укутанный в чистое одеяло.
На фоне белого льна он смотрелся забавно и непривычно.
Вокруг него хлопотали две пигалицы в серых платьях. Одна, чуть постарше, с тугой русой косой, меняла влажную тряпку на лбу Сивого. Вторая, совсем малая, поправляла подушку, что-то нашептывая.
Услышав скрип двери, они обернулись.
— Как он? — спросил я тихо, прикрывая дверь и кивая на кровать. — Кричит? Бредит?
Старшая чернявая с карими глазами покачала головой, отжимая тряпку над ведром.
— Спит больше, Сеня, — серьезно, по-взрослому ответила она. — Доктур был уже. Осмотрел его, говорит, хорошо перевязан. Сказал, повязку не трогать, пусть пока присыхает. Жар, говорит, к вечеру может подняться, тогда водой поить.
— Молодцы, — кивнул я. — Как звать-то вас, сестры милосердия? А то не припомню, — повинился я.
— Я Катя, — бойко отозвалась старшая. — А это Дуня.
Меньшая шмыгнула носом и спряталась за спину подруги.
— Добро. Катя, Дуня. Смотрю, справляетесь, порядок навели.
Девчонки закивали, расцветая от похвалы.
— А сейчас брысь на минуту, — скомандовал я, видя, что Сивый смотрит на меня. Мутным, пьяным от боли и слабости взглядом. — Пошептаться нам надо.
Они юркнули мимо меня в коридор, тихо притворив дверь. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым, хриплым дыханием Сивого.
Подойдя ближе, я придвинул табурет, скрипнув ножкой по полу.
Сивый дернулся было, пытаясь приподняться на локтях, но я тут же накрыл его плечо ладонью, вдавливая обратно в подушку.
— Сень… — прошелестел он. Губы пересохли.
— Лежи, лежи, герой. — Я легонько коснулся его плеча, удерживая. — Не дергайся.
Мне было трудно начать.
— Извини, брат, — наконец выдавил я, глядя на свои руки. — Опростоволосился я. Мой косяк. Недоглядел, подставил тебя под перо. Думал одно, а оно вон как…
Сивый слабо качнул головой.
— Брось, Сень… Ты ж не знал…
Он сглотнул, собираясь с силами.
— Я слышал, Сень… Сквозь морок слышал, когда меня тащили. Как ты орал, как доктора этого трясли… Я думал — все. Бросите. Кому я, обуза, нужен с дыркой? На улице таких добивают или просто уходят…
В его голосе задрожали слезы. Не от боли — от чего-то другого.
— А я вон… — Он провел рукой по белой простыне. — Чисто… Тепло… Едой пахнет. Девки вон скачут… Как в раю, Сень. Я в чистом с роду не спал.
Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было больше, чем в любой клятве на крови. Преданность. Собачья, верная, до гроба. Он понял, что теперь он не просто уличный бродяга, а часть семьи. И своих мы не бросаем.
Мне стало не по себе от этого взгляда. К горлу подкатил ком.
— Ладно тебе, — буркнул я, скрывая смущение. — В раю… Рано тебе еще в рай. Нам здесь дел хватит. Ты это… выздоравливай.
Я встал, поправил одеяло, хотя оно и так лежало ровно.