— И что ты делаешь? — спросил я, кивнув на бумаги.
— Пытаюсь восстановиться. Пишу прошения, занимаюсь самообразованием. Переписываю лекции для богатых лоботрясов за копейки… Надеюсь, что простят, восстановят…
— Не восстановят, — жестко сказал я. — Системе такие не нужны. Ты просто время теряешь и здоровье гробишь.
Костя промолчал. Он и сам это знал, просто боялся признаться.
Я почесал подбородок. Оружия нет — это плохо. Но передо мной сидел умный, грамотный человек, который пропадал зря. А я не любил, когда ресурсы пропадают.
— Вот что, студент, — сказал я деловито. — Хватит дурью маяться. Есть у меня для тебя предложение.
Костя скептически хмыкнул.
— К себе зовешь? Извини, я по карманам шарить не умею.
— Зачем по карманам? У тебя голова есть, вот ею и работай. Вот смотри, — я подался вперед, — сейчас я был в приюте. Там всем заправляет Владимир Феофилактович. Добрый он, но зашивается. С бумагами, с хозяйством. Ему помощник нужен как воздух. А детям — учитель. Грамоте учить, счету, может, по химии чего. А то растут как трава.
Костя удивленно моргнул.
— В приют? Меня?
— А что? Смотри: первое — крыша над головой. Там тепло, топят исправно. Второе: еда. Не ресторан, но каждый день. С голоду не помрешь. Третье: ты при деле. Будешь детей учить — это работа благородная, совести не противная. И главное — ты будешь рядом.
Костя замялся. На лице его отразилась борьба.
— Но… как-то это… Я же не педагог. И потом, это же богоугодное заведение, а я…
— А ты жрать хочешь? — грубо перебил я. — Или тебе гордость важнее теплых штанов? Там ты сможешь и дальше свои книги читать, времени хватит. И при деле, да и я рядом. А то бегай сюда по каждой мелочи.
— Думаешь… возьмет? — тихо спросил он. — С моим-то билетом?
— Возьмет, — уверенно сказал я. — Я поговорю с ним. Завтра же.
Костя помолчал минуту, потом решительно кивнул.
— Хорошо, Сеня. Я согласен. Хуже, чем здесь, уже не будет.
— Вот и лады. — Я встал и хлопнул его по плечу. — А еще Варя тебе привет передавала, она в приюте тоже работает, — подмигнул я ему. И костя тут же покраснел.
От студента я вышел со смешанными чувствами. Ноги сами понесли к нашему убежищу. Сарай у воды встретил меня узкой полоской света, пробивавшейся сквозь щели в досках, и тяжелым, сладковато-едким запахом. Ко мне с радостным гавканьем тут же подскочила Кукла, стала ластиться, выпрашивая какое-нибудь угощение.
Толкнул скрипучую дверь. Парни были на месте: Васян, Упырь и Спица со Шмыгой, сидя рядом, что-то выковыривали из глиняных форм.
Увидев меня, Васян расплылся в довольной улыбке, вытирая лоб грязной рукой.
— О, Сеня! Гляди!
Он подхватил с ящика тяжелый, тускло поблескивающий предмет и кинул мне. Я поймал ее на лету. Руку приятно оттянула тяжесть.
— Ну-ка… — Я сжал кулак. Свинец лег в ладонь как влитой. Пальцы плотно обхватили металл. Кулак сразу стал каменным, тяжелым.
— Добро, — кивнул я, взвешивая аргумент на ладони. — Сколько наплавили?
— Каждому по паре, и еще в запас осталось, — гордо отчитался Спица. — Форму в глине пальцем продавили, да и все. Отлили быстро!
— Молодцы.
Я хотел было похвалить их еще, но тут заметил в дальнем углу шевеление. Пригляделся. Там сидела наша мелочь Прыщ и еще трое мелких. Вид у них был — краше в гроб кладут. Сидели тихо, как мыши, только носами шмыгали.
— А это что за натюрморт? — спросил я, кивнув в угол. — Чего они там жмутся?
Кот, обернувшись, криво ухмыльнулся.
— Да пришли вот. Побитые, ревут. Я спрашиваю: «Кто обидел?» — а они молчат. Говорят: «Только Пришлому скажем».
Я подошел к углу. Прыщ поднял на меня заплаканные глаза. У него по лицу была размазана кровь вперемешку с грязью. Одежда, и без того ветхая, была порвана на груди. У второго пацана под глазом наливался огромный синяк, третий баюкал ушибленную руку. А у четвертого бровь рассечена и под глазами уже видны синяки.
— Ну? — спросил я спокойно, присаживаясь перед ними на корточки. — Чего стряслось? Кто вас так разукрасил?
Прыщ всхлипнул, увидев, что я не ругаюсь. И тут малышню прорвало: Они бросились ко мне, перебивая друг друга, хватая за рукава.
— Сень! Пришлый!!! Побили нас! В-все отобрали!
— Тише! — осадил я их. — Прыщ, говори.
Тот вытер нос рукавом, размазывая кровавые сопли еще сильнее.
— Мы на паперти стояли, у Никольского… Ну, где всегда. Там место хлебное, вечерняя служба шла, народ подавал хорошо… Полну шапку меди набрали! А тут эти пришли…
— Кто?
— Трое. Чужие! Здоровые лбы пьяные. Схватили нас, деньги вытрясли… Меня вот… — Он показал на разбитый нос. — И сказали: «Валите отсюда, щенки. Теперь мы тут стоять будем. Это наше место».