Прыщ перевел дух, его трясло от обиды.
В сарае повисла тяжелая тишина.
— Сень… — Прыщ заглянул мне в глаза с такой надеждой, что сердце сжалось. — Помоги! Они завтра с утра опять там будут, к заутрене. Сказали, если увидят нас — совсем убьют. А место-то наше! Мы его еще с лета прикормили! Пойдем с нами, а? Завтра…
Я молчал, глядя на побитых пацанов, и внутри поднималась холодная, злая волна. Быть главным — это не только командовать. Это значит быть защитой. Эти шкеты приносят в котел свои копейки, они — часть нас. Самая слабая, самая беззащитная часть. Если я сейчас промолчу, если скажу «сами разбирайтесь» грош мне цена как вожаку. Сегодня мелочь побили, завтра Васяна тронут, а послезавтра меня никто слушать не станет. Авторитет строится на том, что за своих ты глотку перегрызешь.
Сунув руку в карман, я снова сжал пальцами холодный кастет.
— Трое, говоришь? — переспросил я. — Убьют?
— Ага, — шмыгнул носом Прыщ. — Так и сказали.
— Ну что ж. — Я выпрямился и обвел взглядом своих. — Значит, завтра ранний подъем, братва. Сходим к заутрене. Помолимся, так сказать. И объясним некоторым православным людям, что обижать маленьких — плохая примета. К переломам.
Васян довольно хрустнул костяшками, примеряя новенькую свинчатку. Кот хищно улыбнулся.
— А теперь — спать! — скомандовал я. — Завтра тяжелый день.
Глава 14
Глава 14
Утро встретило нас промозглой сыростью и густым туманом, который полз с Невы, просачиваясь даже сквозь щели нашего лодочного сарая. Подъем был ранний.
— Просыпаемся, братва! — скомандовал я, пиная сапогом пустой ящик. — Заутреня ждать не будет.
Парни поднимались хмурые, зевая и ежась от холода. Но сон слетал быстро — предстоящее дело бодрило лучше ледяной воды. Васян, Кот, Упырь, Шмыга и Спица деловито рассовали по карманам новенькие, еще пахнущие костром свинчатки. Я тоже прихватил.
Кроме свинчатки, я сунул в рукав верный стилет, а во внутренний карман вчерашнее приобретение. Бульдог. Револьвер давил на ребра холодной тяжестью, и эта тяжесть меня не успокаивала, а скорее тревожила. Я так и не успел его отстрелять. Как он поведет себя? Не заклинит ли барабан? Не даст ли осечку патрон? В драке времени на проверку не будет. Черт дернул меня купить это ржавое железо, но без него было бы еще страшнее.
— Куда идем-то? — спросил я Прыща, который уже стоял у дверей, готовый бежать. — К Никольскому, это который Морской?
— Ага, он самый, — шмыгнул носом малец. — На площади, где каналы сходятся.
Я прикинул в уме маршрут и выругался.
— Ты сдурел, шкет? Это ж за Сенной! Почитай, Коломна. От нас верст шесть пилить, если не больше! Чего вас туда понесло? В округе церквей мало?
— Так там подают жирнее! — оправдывался Прыщ. — Там моряки, офицеры, купцы, что в порт едут… Место золотое, Сень!
— Золотое… — проворчал я. — Ноги собьешь, пока дойдешь. — И кивнул на наш ялик, качающийся на волнах. — Мы по воде пойдем. А ты, Прыщ, с мелкими, пехом. Встречаемся у колокольни.
— Понял! — кивнул Прыщ, и мелюзга тут же сорвалась с места, исчезая в тумане.
Мы погрузились в ялик.
Васян, как самый здоровый, сел на весла. Лодка осела, но держала уверенно.
— Навались!
Ялик заскользил по серой, маслянистой воде. Утренний Петербург с воды выглядел мрачно и величественно. Гранитные набережные, темные громады доходных домов, редкие газовые фонари, доживающие последние минуты перед рассветом. Мы прошли по Неве, свернули в Фонтанку, а оттуда — в Крюков канал. Гребли молча, зло. Холодный речной ветер выдувал остатки сна, настраивая на нужный лад.
Когда мы подошли к Никольской площади, уже совсем рассвело. Собор открылся внезапно и ошеломил своим великолепием. Огромный, небесно-голубой, с белыми колоннами и золотыми куполами, он парил над городом, отражаясь в темной воде канала. Чуть поодаль, острой иглой пронзая низкое небо, высилась знаменитая колокольня. Красота. Вот только у подножия этой красоты творилось безобразие.
Мы причалили у гранитного спуска, недалеко от моста. Шмыгу оставили приглядывать за яликом, а то сопрут еще.
Народ уже стекался к литургии. Богомольные старушки в черном, чиновники с портфелями, сонные приказчики, офицеры в шинелях — пестрая толпа текла в широкие двери храма под гулкий, басовитый звон колоколов.
Но нас интересовал не храм, а паперть. Там у самого входа, где обычно сидят тихие калеки и юродивые, сегодня было шумно и тесно. Прямо на ступенях, перекрывая проход и хватая прихожан за полы одеж, расположилась целая труппа. Несколько баб в платках выли в голос, тыча в лица прохожим грязных детей.