— У-уйдем… — затрясся он, стуча зубами. — Прям щас уйдем…
— Если я хоть раз увижу вашу шайку у Никольского или у любого другого храма в городе… — Я надавил стволом сильнее, оставляя красный круг на его коже. — Я не буду бить морду. Я буду делать дырки. В тебе. В Маньке. Во всех. Усек?
— Усек! Усек, барин! Христом-богом клянусь!
— Валите в свой Ямбургский уезд. Или на дно. Мне плевать. Но здесь — территория моя. — Я убрал ствол. — Считаю до десяти. Кто не спрятался — я не виноват. Раз…
Лошадь подорвался как ошпаренный, пытаясь поднять своих стонущих товарищей.
И тут воздух прорезал резкий, пронзительный звук.
Тррррррель! Свисток! Со стороны угла, от паперти, донесся топот тяжелых сапог и крики.
— Блатцы! — заорал Яська, который повернулся в ту сторону. — Тикайте! Духи идут!
Кто-то из богомолок все-таки кликнул полицию. На площади поднялась суматоха: верующие шарахались в стороны, а со стороны моста уже показались синие шинели.
— Шухер! — рявкнул я. — Уходим! К лодке!
Мы сорвались с места. Васян, Упырь, Спица, Кот и мелкие — все рванули прочь от собора, петляя дворами в сторону канала. Яська побежал вслед за нами, не отставая ни на шаг, семенил рядом, ловко перепрыгивая через лужи. Позади надрывались свистки и басовитые дворники.
Впереди, со стороны канала, где качался наш спасительный ялик, раздался цокот копыт по брусчатке. Тяжелый, ритмичный, многоголосый.
— Казаки! — выдохнул на бегу Васян. — Или конная стража!
Путь к воде был отрезан. Сзади наступали городовые, с боков, из подворотен, уже выбегали дворники с бляхами, перекрывая выходы. Облава. Нас гнали, как волков, в мешок. Я затормозил, озираясь. Куда? Влево — тупик, вправо — проспект, где нас возьмут тепленькими.
— Сюда! — вдруг дернул меня за рукав Яська. — Дяденька! Туда надо!
Он указывал на неприметную, обитую железом калитку в глухой стене церковного подворья.
— Ты уверен? — рявкнул я.
— Зуб даю! — прошепелявил мелкий. — Там с-свои!
Выбора не было.
— Веди!
Мы рванули за шкетом. Яська подлетел к калитке, забарабанил.
Секунды тянулись вечность. Стук копыт приближался. Казалось, сейчас вылетят всадники с нагайками.
Щелкнул засов. Калитка приоткрылась, и в щели показалась бородатая физиономия какого-то послушника в грязном подряснике.
— Яська? — удивился монах. — Ты чего, шельмец?
— Дядя Пахомыч, пусти! — заверещал малец. — Духи на хвосте! Забьют!
Послушник глянул на нас — запыхавшихся, злых, с окровавленными костяшками, — перекрестился, но калитку распахнул.
— Залетайте, окаянные. Только тихо!
Мы ввалились внутрь, и засов с лязгом встал на место. Звуки погони: свистки, крики, топот — сразу стали глуше, словно их ватой обложили. Мы оказались в тихом, мощеном булыжником дворике, заставленном поленницами дров и бочками. Здесь пахло не городской гарью, а воском и сдобой.
— Уф-ф… — Васян сполз по стене, вытирая пот со лба. — Ушли…
— Спасибо, — сказал я серьезно, протягивая ему руку. — Выручил. Я твой должник.
Яська просиял так, будто ему золотой червонец подарили. Он робко пожал мою ладонь своей грязной лапкой.
И тут вперед выступил Прыщ. За ним подтянулась остальная мелочь. Они окружили Яську, похлопывая его по плечам.
— Сень… — начал Прыщ, заглядывая мне в глаза. — Сень, а давай его к нам возьмем?
Я нахмурился.
— Куда?
— Ну, к нам! — горячо зашептал Прыщ. — Он парень мировой! Честный! Видишь, не сбежал, помог! Он нас на паперть пускал, когда другие гнали. Хлебом делился. Он тут каждый закоулок знает, каждую дырку в заборе!
Я присмотрелся к Яське внимательнее. На первый взгляд, совсем клоп. Но глаза… Глаза были не детские. В них читались недетская тоска и опыт. Кожа вокруг собралась в мелкую сеточку морщин. Ему же лет пятнадцать, а то и все двадцать! Просто природа или голод сыграли с ним злую шутку. Карлик. Недомерок.
— А на хрена он нам? — спросил я прямо, не смягчая тон. — Самим бы прокормиться… — И кивнул на его цыплячью грудь. — Ветром сдует.
Яська поник. Улыбка сползла с его лица, сменившись привычным выражением побитой собаки. Он опустил голову, ожидая пинка. Он привык, знал, что он — мусор, ошибка природы, никому не нужный балласт.
— Ну вот, дело говоришь, — встрял Кот, отряхиваясь от пыли. — На кой ляд нам такой уродец? Ни украсть, ни покараулить. В драке — соплей перешибут. Корми его только… Разве что вместо кирпича использовать. В окно купцам кидать, коли стекла бить надо. Все польза…
А я, разглядывая Яську, вдруг мысленно зацепился за слова Кота.