Шмыга вернулся минут через десять. Запыхавшийся, глаза круглые.
— Пусто, Сень! — выдохнул он. — Ворота на запоре, телеги нет. Тишина. Ни следов, ни говешек конских. Не приезжали они.
Я выругался сквозь зубы. Значит, где-то застряли. Или свернули не туда, или колесо отлетело, или… Хуже всего, если нарвались на патруль. Но сейчас гадать — только нервы портить.
Проблема стояла перед нами во весь рост, и весила она десять пудов.
— Ладно, — принял я решение. — Ждать нельзя. Рассветет — нас тут с этой гречкой тепленькими возьмут. Сидите здесь, охраняйте добро. Если кто сунется — в драку не лезть, прикидывайтесь грузчиками, мол, хозяин за подводой пошел. Я скоро.
Подняв воротник, я быстрым шагом вышел на набережную, сворачивая к Невскому. Мне нужен был ванька. Хоть какой-то перевозчик хоть на какой-то лошаденке.
Нашел я такого на углу Караванной, под фонарем.
Скверная, расхлябанная пролетка, больше похожая на деревенские розвальни, поставленные на колеса. Лошаденка — обнять и плакать: ребра торчат, голова опущена, спит на ходу. На козлах, уткнувшись носом в воротник драного армяка, кемарил мужичок. Борода лопатой, шапка надвинута на глаза.
Тихо, по-кошачьи подойдя вплотную, тронул его за плечо.
— Эй, отец. Дело есть.
Реакция была неожиданной.
Мужик не просто проснулся — он подпрыгнул, как ошпаренный. Резко дернулся в сторону, взмахнул кнутом, чуть не заехав мне по уху, и вытаращил глаза, полные дикого ужаса.
— Не тронь! — взвизгнул он, шарахаясь на край козел. — Людии-и!
— Ты чего полоумный? — я отступил на шаг, демонстрируя пустые руки. — Тише будь. Заказ у меня. Ехать надо.
Мужик перевел дух, оглядел меня с головы до ног. Увидев, что я один, без топора и не похож на разбойника, хотя видок у меня тот еще, он немного успокоился, но кнута из рук не выпустил.
— Чего пугаешь? — просипел он обиженно. — Разве ж можно так подкрадываться?
— Нервный ты какой-то, — хмыкнул я. — Свободен? Тут недалеко, два квартала, груз забрать от Чернышева моста и подбросить.
— Груз? — он подозрительно прищурился. — Какой такой груз?
— Крупа. Два мешка.
Он почесал бороду, раздумывая.
— Полтинник, — буркнул он.
Цена была конская. Красная цена такой поездке — гривенник, ну пятнадцать копеек в базарный день. Но торговаться времени не было.
— Идет. Поехали.
Мы загрохотали колесами по мостовой. Телега скрипела так, что казалось, сейчас развалится.
Подъехали к спуску. Сивый и Шмыга вынырнули из тени. Втроем мы споро закинули тяжеленные кули в кузов. Телега жалобно заскрепела, лошадь покосилась на нас с укоризной.
Извозчик, увидев мешки, нахмурился. Он слез с козел, подошел ближе и ткнул пальцем в крупную черную печать на боку куля.
— Торговый дом Башкирова, — прочитал он по слогам. — Сорт первый…
Он поднял на меня взгляд. В глазах читалось понимание.
— Ворованное?
— С чего взял? — напрягся Сивый, сжимая кулак.
— Так маркировка казенная, купеческая, — мужик сплюнул. — Простой люд в таких не возит. В таких с баржи или со склада берут. Да и вы… — он окинул нас взглядом, — не приказчики вроде.
Тут я от души дал себе мысленный подзатыльник. Конечно, маркировка! Дурак. Осел. Мелочи решают всё! Надо было предусмотреть. Это ж палево чистое. Перепаковывать надо! Сразу, как взяли — пересыпать из маркированных кулей в простые мешки, без всех этих вензелей и печатей. И таскать легче будет, если по два-три пуда разбить. Урок на будущее. Ладно, сейчас надо разруливать то, что есть.
— Твое какое дело? — тихо спросил я, вплотную подходя к извозчику — Тебе ехать сказано или читать?
Мужик попятился, но уперся.
— Не повезу. Грех на душу брать… Да и полиция, ежели остановит… Нее. Выгружай.
Он уже взялся за край мешка.
Я перехватил его руку. Жестко, но без агрессии. В другую руку сунул ему серебряный кругляш.
— Держи полтину сверху. Итого рубль за полчаса работы. Это раз.
Мужик замер, почувствовав холодок серебра.
— А два, — я посмотрел ему в глаза, — это не на продажу. Это в приют, сиротам. Детям жрать нечего, дядя. Понимаешь? Зима на носу, а у них щи пустые. Мы не себе карман набиваем, мы малых кормим. Грех, говоришь? Грех это когда дети голодают.
Извозчик замер. Посмотрел на меня, потом на чумазого Шмыгу, который и правда выглядел как наглядная агитация голодающего Поволжья. Потом на мешки.
— Сиротам, говоришь… — пробурчал он, кусая монету, а потом пряча ее в кушак. — Ну, ежели сиротам… То дело конечно богоугодное.
Он крякнул, поправил шапку и сам подтолкнул мешок поудобнее.