Глаза Васяна блеснули.
— Мелкие, — я кивнул Прыщу и его команде, — вы тут еще покрутитесь, только аккуратно. Посмотрите, ушли ли пожарники, не вернулись ли. Если что — сразу к нам.
Прыщ козырнул, польщенный доверием.
Я же окинул Яську взглядом, думая, чего с ним делать и не отправить ли в наш сарай.
Одет он был не просто бедно — он был замотан в какие-то гнилые тряпки. Зипун висел мешком, прорехи на локтях и спине светили голым, синим от холода телом. На ногах — чудовищные, разваливающиеся опорки, подвязанные веревками, чтобы не сваливались. Как он в них бегал — загадка природы.
«В приюте надо пошарить, — подумал я. — Там на складе, где старье свалено, наверняка найдется что-то его размера. Штаны, рубаха… Хоть на человека станет похож. А то идет пугало огородное, люди шарахаются».
— Слышь, Яська, — спросил я. — Ты когда горячее ел в последний раз?
Паренек поднял на меня удивленные глаза. Вопрос застал его врасплох. Он наморщил лоб, вспоминая, и от этого его лицо снова стало старым и морщинистым.
— Голячее-то? — переспросил он, шепелявя. — Ну… На Пасху, касысь. У Семеновского моста богомольсы кашу лаздавали да чаю клуску налили. Сладкого!
— На Пасху… — повторил я, чувствуя, как внутри шевельнулась глухая злость на этот мир. Сейчас был октябрь. Полгода человек жил на объедках.
— Ясно, — буркнул я. — Значит, сегодня у тебя снова Пасха будет. Со мной пойдешь в приют, приоденем и накормим.
Яська сглотнул, и кадык на его тонкой шее дернулся. Он ничего не сказал.
— Все, разбегаемся пока, — скомандовал я, глядя на Кота и Упыря. — К немке сходите, посмотрите, может, окна вставила.
Кот и Упырь переглянулись, но уходить не спешили.
— Сень, — подал голос Упырь, обычно безучастный ко всему. — Мы это… В приют зайти хотели.
— Куда?
— Ну, к Сивому. — Упырь почесал нос. — Проведать бы надо. Как он там, оклемался ли? Живой ли?
— Да и я зайду, — поддакнул Кот, пряча глаза и смущенно теребя козырек картуза. — У меня там… табачку ему отсыпать хотел. Скучно ж лежать бревном.
Я усмехнулся. Ишь ты, банда. Семья. Волчата, а человеческого не растеряли. Переживают.
— Ну, раз табачку… — Я махнул рукой. — Валяйте.
Васян оттолкнул ялик веслом, лодка скользнула по темной воде. Мы же двинулись в сторону Садовой. Яська семенил рядом, стараясь держаться поближе ко мне, словно боялся, что я передумаю и прогоню.
Мы подошли к воротам приюта.
Ипатьич мел двор, при виде меня он кивнул, а глядя на остальных, скривился.
Мы ввалились на кухню всей гурьбой. У огромной печи, разрумянившаяся от жара, командовала парадом Даша.
Увидев нас, грязных, мокрых, оставляющих черные следы на свежевыскобленных досках, замерла с ухватом в руках.
Она уперла руки в бока и строго глянула.
— Сеня, — сказала тихо, но так, что Кот за моей спиной сразу перестал шаркать. — Ты крест нательный потерял или совесть? Мы же только пол надраили.
Она покачала головой, сдувая со лба выбившуюся прядь.
— Не серчай, Дашутка. — Я примирительно поднял руки. — Виноваты, каемся. Маковой росинки во рту не было. Животы к хребту прилипли.
Она вздохнула, опуская ухват.
— Бедняжки… — фыркнула, но в глазах мелькнула теплая искорка. — Ладно уж. Садитесь только не за стол, а вон там, на лавку у входа, я подстелю. Каша с завтрака осталась. И хлеба горбушку найду.
Через пять минут каждый в руках держал по миске с кашей и кружке с кипятком.
Я вдруг заметил неладное. Яська держал ложку правой рукой, а левую странно поджимал, стараясь не светить ею. Но, когда он потянулся за хлебом, рукав его гнилого зипуна задрался. Я перехватил его запястье.
— А это что такое?
Яська дернулся, попытался вырвать руку, но я держал крепко. Зрелище оказалось не для слабонервных. Пальцы — мизинец и безымянный — были темно-багровыми, распухшими, кое-где кожа лопнула и из-под нее сочилась сукровица. Ногтей на них почти не было. От руки шел тяжелый, сладковатый запах гнили.
— Отморозил? — спросил я жестко.
— Ага… — прошепелявил Яська, перестав жевать. — Еще зимой, в клащенские молозы. На папелти стоял… Оно то болит, то не болит.
— Гниет оно у тебя, дурень, — констатировал я. — Гангрена начнется — по локоть оттяпают. Надо Блюму показать, срочно. Пусть чистит и мажет. А то скопытишься.
Яська испуганно замотал головой, прижимая больную руку к груди.
— Не надо, Сень! Не надо лекаля!
— Это еще почему? Жить надоело?
— Так подают лучсе! — выпалил он. — Налод жалостливый. Как увидят луку такую, слазу копейку кидают. А если вылечу — кто ж подаст? Сказут — здоловый лоб, иди лаботай!