— Но… документы? — Костя побелел. — Сень, если он запросит бумаги из университета? У меня же волчий билет! Меня на пушечный выстрел к казенному дому подпускать нельзя!
— Плевать на бумаги, — отрезал я. — Ему нужно, чтоб кто-то за оболтусами следил. Но запомни главное.
Я посмотрел ему прямо в глаза.
— Ты идешь туда не как политический, не как жертва режима. Ты идешь как скромный, тихий студент, у которого временные трудности. Никаких разговоров про политику. Забудь! Ты должен быть святее папы римского. Вежливый, исполнительный, богобоязненный. Понял?
— Понял, — закивал Костя. — Я могила.
— Вот и отлично. Понравишься ему — останешься. А это значит: теплая комната, казенные харчи и… Варя рядом.
При упоминании Вари Костя покраснел и опустил глаза.
— Я… я постараюсь, Сень.
— Верю. Так что давай: брейся, мойся, рубаху самую чистую найди. И в приют. Скажешь — от Арсения. Все понятно? Тогда бывай. Дел по горло.
И я вышел в коридор, оставив студента в радостной суете сборов. Дело сделано. Мой человек будет теперь в одном с нами здании. Глядишь, и дела с гальваникой пойдут веселей…
Парней я нагнал в районе вокзала. Бодро шагая по просыпающемуся городу, вскоре мы подошли к Екатерининскому каналу. Никольский Морской собор выплыл из тумана огромной бело-голубой горой. Золотые купола сейчас не сияли, они казались темными, тяжелыми, нависшими над площадью. На паперти было еще пусто. Нищие — народ, конечно, ранний, но в такую погоду даже они не спешили занимать места.
Я остановился за углом доходного дома, откуда открывался вид на вход в храм.
— Стоп машина.
Мы прижались к стене, внимательно осматривая площадь. Будка городового на перекрестке была пуста. Возле собора бродили сонные дворники с метлами да пара старушек-богомолок в черном спешили в храм. Никаких подозрительных личностей, похожих на пожарников, видно не было.
— Чисто, — констатировал я.
Спица выдохнул с облегчением, но продолжал сомневаться.
— А вдруг появятся? — не унимался он. — Налетят, как тогда…
Я посмотрел на него спокойно, даже лениво.
— Появятся, разбежится мелочь. У них ног нет, что ли? Главное, не зевать.
Я повернулся к мелким.
— Так, слушай боевую задачу. Шмыга, ты за старшего. Головой отвечаешь.
Прыщ важно кивнул, расправляя плечи.
— Встаете на точку. Яська, ты фасад. Твоя задача — давить на жалость. Сделай лицо попроще, чтоб сироту казанского видно было за версту. Руку покалеченную можешь показать, но без фанатизма, чтоб барынь в обморок не ронять.
Яська тут же состроил такую скорбную мину, что мне самому захотелось дать ему копейку. Талант не пропьешь.
— Шмыга, ты на стреме. Крутишь головой на триста шестьдесят. Видишь серый мундир или тех упырей — свистишь и ноги в руки.
— Понял, Сень.
— И главное. — Я поднял палец. — Не жадничать. Если кто-то погонит — не спорить, не огрызаться. Сразу уходить. Место прикормленное, но жизнь дороже. К тому же вы здесь, считай, последние дни. Так сказать, дембельский аккорд. Все, пошли. С Богом.
Пацаны, перекрестившись на купола, потрусили к паперти. Яська тут же сгорбился, превращаясь в несчастного заморыша, и протянул руку первой же старушке.
— Подайте Хлиста лади силотке убогому…
Я понаблюдал за ними минуту.
— Куда теперь? — спросил Спица, все еще косясь на собор.
— До приюта надо смотаться. Посмотреть, как там Сивый и что с мерином!
До приюта дошли быстро, благо там было совсем недалеко. Во дворе стояла тишина. Не заходя в здание, первым делом я заглянул в каретный сарай.
В полумраке этого недавно еще заброшенного помещения вовсю кипела работа. Посреди свободного пространства возвышался наш ночной трофей — огромный гнедой битюг. Сейчас он нервно прядал ушами, переступал с ноги на ногу и глухо всхрапывал. Васян висел у него на шее, успокаивающе похлопывая по мощной холке.
— Тише, тише… — гудел здоровяк. — Все уже, отболело…
А вот Ипатьич сидел у стены, бледный как полотно, и трясущимися руками пытался свернуть козью ножку. Табак сыпался мимо бумажки.
— Живой, Ипатьич? — спросил я с порога.
Он вздрогнул, поднял на меня мутный взгляд и сплюнул в опилки.
— Твою ж через коромысло… Живой. Чуть Богу душу не отдал. Этот ирод, — он кивнул на коня, — как лягнет! В вершке от головы копыто прошло. Зверь, а не лошадь! Убивца!
— Зато тянет как паровоз, — вступился за питомца Васян. — Он просто испугался, когда жгло. Шкура-то нежная.
Я подошел к крупу лошади. На гладкой шкуре, там, где раньше красовалась буква «П», теперь темнел свежий, еще дымящийся струп от ляписа. Работа была сделана грубовато, варварски, но хитро. Теперь на бедре животного читалось: «П. кн. Ш.». Приют Князя Шаховского.