— Ай да молодцы, — присвистнул я. — Мастера! Комар носа не подточит.
— Старались, — проворчал старик, наконец прикуривая и пуская клуб сизого дыма. — Только бы смазать, а то загноится.
— Заживет как на собаке, — отмахнулся я. — Главное, теперь это казенное имущество. Но есть беда похуже.
Я обошел коня спереди. Битюг скосил на меня злобный лиловый глаз. На морде у него сияла предательская белая звездочка — яркая, как маяк в ночи. А на передних ногах — такие же белые чулки до бабок.
— Приметный он, зараза, — констатировал я, почесывая подбородок. — Любой городовой, если циркуляр получит, сразу его срисует. Гнедой мерин, звезда во лбу, ноги в белом. Сразу погорим.
— Красить надо, — кивнул Васян.
— Надо, — согласился я. — В идеале всего бы его в вороной цвет закатать. Но это долго, да и чем? Анилиновые краски дрянь, дождем смоет, потечет с него, как с девки гулящей. Будет серо-буро-малиновый урод. Засмеют.
Я задумался. Время поджимало. Коня увели ночью. Купец Прохоров, небось, уже в участке глотку дерет. Пока писарь бумагу составит, пока разошлют… День–два у нас есть. Но береженого Бог бережет.
— Красить всего не будем, — решил я. — Времени нет. Замажем только приметы. Звезду и ноги.
— Чем? — спросил Васян, поглаживая коня по носу. — Может, просто сажей затрем?
— Сажа мажется. Об оглобли потрется, водой смоется. Нужно что-то въедливое. Чтоб в волос впиталось. Да и не бывает лошадей с черной «звездочкой». Вот если бы в цвет его перекрасить…
И тут меня осенило.
— Йод! — щелкнул я пальцами.
— Чего? — не понял Ипатьич, поперхнувшись дымом.
— Йод, говорю! В лазарете есть. Если белую шерсть йодом пропитать, она станет бурой. Как раз под масть этому зверю. Издалека вообще не отличишь, а вблизи — ну, пятно и пятно, мало ли, выцвел или ожог старый.
— А пару дней продержится? — с сомнением спросил Ипатьич.
— Йод-то? — Я усмехнулся. — Он с пальцев неделю не сходит, а с шерсти и подавно хрен отмоешь. А там видно будет.
Васян погладил коня по белой отметине.
— Ну что, брат, готовься. Сейчас будем тебе марафет наводить.
— Пойду принесу. — И, развернувшись, направился в приютский лазарет.
Толкнул дверь. В нос сразу шибануло тяжелым, спертым духом: смесь карболки, гноя и того особого, сладковатого запаха, который бывает, когда человек горит в лихорадке.
В комнате было тихо, только слышалось хриплое, прерывистое дыхание. Сивый метался на подушке. Лицо его, еще вчера бледное, сейчас пылало нездоровым багрянцем. Губы потрескались и почернели, пальцы судорожно скребли край одеяла.
— Уходите… — хрипел он в бреду, не открывая глаз. — Не берите меня… Я пустой…
Рядом с кроватью замерли наши сестры милосердия, Катя и маленькая Дуня. Катя, сама бледная от страха, меняла влажную тряпку на лбу больного, но руки у нее дрожали. Дуня жалась к сестре, глядя на Сивого круглыми от ужаса глазами.
У окна, протирая пенсне, стоял фельдшер, Карл Иванович Блюм. Вид у немца был мрачный.
— Карл Иванович? — окликнул я его. — Как он?
Блюм водрузил пенсне на нос и тяжело вздохнул.
— Плохо, юноша. Кризис. Я же говорил — организм истощен. Сепсис набирает силу. Жар не спадает, бред усиливается.
— Вы же перевязывали…
— Я фельдшер, а не Господь Бог, — резко ответил Блюм, и в голосе его прозвучала усталость. — Я сделал все, что мог. Но тут нужна хирургия. Вскрывать надо глубже, чистить каналы, возможно, дренировать. Иначе… — Он развел руками. — К утру сердце может не выдержать.
Я стиснул зубы. Терять Сивого, когда мы только-только начали выбираться из ямы, я не собирался.
— Врач нужен? Настоящий?
— Да. Я знаю одного, доктор Зембицкий. Он берет дорого, но ходит по частным вызовам, и к таким… — он окинул взглядом Сивого, — пациентам не брезгует.
— Плевать на деньги, — отрезал я. — Давайте его!
— Но его нужно найти, уговорить…
— Я пошлю человека. Адрес пишите!
Блюм черкнул адрес на клочке бумаги. Я высунулся в коридор, поймал первого попавшегося вихрастого пацана.
— Держи гривенник. Беги по этому адресу, найдешь доктора Зембицкого. Скажешь: в приюте умирает человек, платим щедро, пусть едет немедленно. Понял? Одна нога здесь, другая там!
Пацан кивнул, и его как ветром сдуло.
Я вернулся в палату.
— Карл Иванович, мне нужен йод.
— Йод? — Немец удивленно поднял бровь. — Зачем? Рану я уже обработал…
— Не для раны. Для дела. Самый большой пузырь, какой есть.