Блюм покачал головой, не понимая, что творится в этом сумасшедшем доме, но достал из шкафа пузатую склянку темного стекла.
— Берите.
Забрав йод, я пулей вылетел из лазарета, рванул на чердак и полез в тайник. Руки слегка дрожали, когда я разворачивал тряпицу. Отсчитал пятьдесят рублей — огромные деньги. Хватит и на врача, и на лекарства, и на обустройство.
«Деньги — кровь войны, — подумал я, рассовывая ассигнации по карманам. — Лишь бы успеть».
Спустившись, влетел в сарай. Васян и Ипатьич со Спицей ждали.
— Держи, художники. — Я сунул Васяну пузырь с йодом. — Твори!
Пацан, вздохнув, обильно смочил тряпку.
Резко запахло медициной. Конь фыркнул, но стоял: смирно Васян держал его крепко, но ласково.
— Ну-ка, не балуй… — приговаривал здоровяк, втирая едкую жидкость в белую шерсть. На глазах яркая белая звездочка наливалась густым, ржаво-бурым цветом.
— В цвет почти попали, — оценил Ипатьич, прищурившись.
— Сойдет для начала, — кивнул я. — Если пройтись два раза, будет темнее. Если разбавить йодный раствор — светлее получится. В общем, подбирайте насыщенность цвета. Только вот еще бы подшаманить…
Я обошел коня, держась подальше от его задних копыт.
— Сколько ему, говоришь?
— Молодой еще. Трехлеток! — отозвался Васян с гордостью. — Самый сок. Кровь играет, мышца каменная.
— Вот это и плохо. Состарить его надо. Сможешь?
Васян помрачнел.
— Жалко животину… Такому красавцу вид портить!
— Себя пожалей.
— Ну, можно. Ножницы надо. Соль. И мыла кусок, — буркнул он.
Спица метнулся в приют и принес инструмент.
Васян присел перед передними ногами коня. Щелкнули ножницы. Он безжалостно выстриг клочки шерсти там, где у лошади колени.
Обнажилась кожа. Васян тут же мазнул по ней грязью с пола. Теперь ноги выглядели так, будто конь постоянно спотыкается и падает.
Таким же макаром он выстриг шерсть на бабках, у самых копыт.
— Засечки, — пояснил Ипатьич, наблюдая за процессом. — Мол, нога об ногу бьет на ходу. Тоже примета дурная.
После Васян взял горсть соли, плюнул в нее для вязкости и начал с силой втирать в надбровные дуги коня, прямо над глазами.
— Соль волоски поднимает и белесыми делает, — пояснил он хмуро. — Будет выглядеть, будто седой он. Старый пердун, а не жеребец.
Под конец Ипатыч принес ведро воды и кусок мыла. Работая вместе, они с Васяном взбили пену, густо намазали лоснящиеся бока битюга, дали чуть подсохнуть, чтоб шерсть слиплась сосульками, а потом щедро сыпанули сверху пыли и трухи. В хвост и гриву, до этого расчесанные, добавили колючих репьев и пучок соломы.
Мы отошли на пару шагов. Теперь перед нами стояла уставшая, неухоженная, битая жизнью животина. Шерсть тусклая, клочковатая, на морде седина и непонятное бурое пятно, колени сбиты, хвост в репьях. Только глаза выдавали молодой огонь. Но кто ж в глаза смотреть будет?
— Страшон, — с уважением признал Ипатьич. — Аккурат как моя жизть опосля запоя.
— То что надо, — подвел итог я. — Дня три–четыре протянем.
Я перевел взгляд на телегу. Обычная, серая, рассохшаяся. Не должна привлекать внимания.
— С телегой надо то же чего-нить изобразить. Ладно, пойду до приюта, там врач должон прийти. Носа отсюда пока не суйте!
С этими словами я вышел из сарая.
Во дворе было пусто и уныло. Ветер гонял по булыжникам опавшие листья. У облупленной стены, ссутулившись и глядя в пустоту, стоял Владимир Феофилактович. Вид у него был такой жалостливый.
Я подошел к нему.
— Владимир Феофилактович? Чего грустим? Прянишников вроде не отказал?
Он вздрогнул, поднял на меня усталые, красные глаза.
— А, Арсений… Нет, не отказал. Подтвердили. Тридцать рублей ежемесячно обещали присылать. На дрова хватит, и то хлеб…
Голос его звучал глухо, безжизненно.
— Так радоваться надо. — Я прищурился, чувствуя неладное. — Дело сдвинулось. А вы стоите будто на похоронах. Случилось чего?
Директор тяжело вздохнул, снял пенсне и принялся протирать его дрожащими пальцами полой сюртука. Он долго молчал, не решаясь сказать, но потом его словно прорвало. Видимо, накипело так, что мочи нет держать.
— Денег нет, Арсений, — тихо произнес он, не глядя мне в глаза. — А жить-то надо. У Анны Петровны, надзирательницы нашей, сапоги каши просят, пальцы по земле волочатся. А у меня…
Он замялся, лицо его пошло красными пятнами стыда.
— У меня жена больная, Арсений. Лекарства нужны, микстуры, а они денег стоят. Я ведь, стыдно сказать… — Он понизил голос до шепота, озираясь. — Я вчера из столовой миску каши домой унес. В банке, под полы спрятал. У сирот краду, понимаешь? У детей кусок отнимаю! Совесть загрызла, спать не могу, а деваться некуда… Жена плачет, есть просит…