Он отвернулся к стене, плечи его затряслись.
Я сунул руку за пазуху, где грела бок пачка ассигнаций, взятая из тайника. Отсчитал не глядя несколько бумажек — рублей двадцать, не меньше. Приличная сумма.
— Владимир Феофилактович. — Я тронул его за рукав. Он обернулся. Я сунул ему деньги прямо в руку. — Возьмите.
— Что… что это? — Он отшатнулся, глядя на купюры, как на огонь. — Арсений, я не могу… Это же…
— Это аванс, — твердо сказал я, сжимая его пальцы вокруг денег. — За вашу работу и помощь. Считайте, что мы вносим лепту. Купите жене лекарств, еды нормальной. И Анне Николаевне передайте — пусть сапоги справит. Приют должен выглядеть прилично, а не как богадельня для нищих.
Он смотрел на меня потрясенно. В глазах стояли слезы.
— Арсений… Ты… Господи… Ты ж еще мальчишка! Да что ж это делается-то.
— Ниче, ниче. Вы о детях заботитесь, а я уж чем могу помогаю. Сегодня или завтра к вам человек придет. Студент, Константин. Я про него говорил. Помощником вашим станет, детей поучит.
Владимир Феофилактович закивал часто-часто, готовый сейчас согласиться хоть на черта в ступе.
— Да, да, конечно! Пусть приходит!
— Вот и славно.
В этот момент ворота скрипнули. Во двор вошел человек вместе с парнем, которого я отправил.
Доктор. Моложавый, лет сорока, подтянутый. Рыжеватая острая бородка, жесткий, цепкий взгляд человека, который видел в этой жизни все: от холеры до ножевых. Одет в добротное, хоть и потертое пальто, на голове котелок. В руке увесистый кожаный саквояж с хищно блестящими медными застежками.
Он не стал озираться, сразу направился к нам, безошибочно вычислив начальство.
— Кто вызывал? — спросил он отрывисто. Голос был сухой, чувствовалась привычка отдавать команды.
— Мы. — Я шагнул вперед, оттесняя растерянного директора. — Арсений. Это я посылал. Доктор Зембицкий?
— Он самый. Где больной? Времени у меня мало.
Никаких здравствуйте, никаких расшаркиваний. Деловой подход. Мне это понравилось.
— Сюда. — Я махнул рукой в сторону лазарета. — Пациент тяжелый. Сепсис, похоже.
Мы вошли в лазарет. Блюм тут же вытянулся в струнку при виде настоящего врача, начал что-то лепетать про анамнез, но Зембицкий осадил его жестом, видимо, они были знакомы.
— Сам увижу. Свет дайте.
Он подошел к кровати Сивого, скинул пальто, оставшись в жилетке и рубашке с закатанными рукавами. Поставил саквояж на стул. Щелкнули замки. Доктор раскрыл зев своей сумки, и я невольно скосил глаза внутрь. Там в специальных ячейках блестели никелированные инструменты: скальпели, зажимы, зонды. А в отдельном кожаном кармашке, пришитом к стенке, тускло вороненой сталью отливала рукоять револьвера.
Я присмотрелся. Это был «Бульдог». Такой же, как у меня, только новый, ухоженный, смазанный, без единой царапины… Этот доктор не просто лечит босяков. Он ходит по трущобам и знает, что доброе слово и «Бульдог» действуют лучше, чем просто доброе слово.
«Серьезный дядя, — подумал я с уважением. — С таким шутки плохи».
Невольно я вспомнил свой ржавый кусок железа, который то стреляет, то плюется свинцом, и почувствовал укол зависти.
Зембицкий тем временем уже осматривал рану Сивого. Руки у него были быстрые, жесткие. Сивый застонал в бреду, когда доктор надавил на края раны.
— Гнойный карман, глубокий, — констатировал врач, вытирая руки спиртом. — Надо вскрывать, чистить, ставить дренаж. Иначе к утру отойдет.
Доктор повернулся ко мне. Взгляд его был холодным и оценивающим.
— Значит так. Десять рублей за все. Лекарства мои, инструмент мой, работа моя. Сейчас вскрою, обработаю, оставлю мазь. Гарантий не даю, но шанс будет хороший. — Он сделал паузу. — И чтоб никто под локтем не сопел. Нервный я.
— Десять так десять. — Я не стал торговаться. Достал деньги, отсчитал две красненькие бумажки по пять рублей. — Делайте, доктор. Если вытащите парня — сверху накину.
Зембицкий смахнул деньги в карман жилетки, даже не пересчитывая.
— Блюм, — скомандовал он фельдшеру. — Готовьте эфир. Ты, держи ноги. Приступаем!
В лазарете повис тяжелый, сладковатый дух эфира. Блюм держал тряпку, пропитанную эфиром, у лица Сивого, а Зембицкий работал. Зрелище было не для слабонервных. Доктор действовал скальпелем быстро и безжалостно, как мясник, знающий цену времени. Одним уверенным движением он полоснул по воспаленной плоти. Брызнула темная, дурная кровь пополам с желто-зеленой гадостью. Запахло так, что даже у меня, ко всему привычного, желудок подкатил к горлу. Катя в углу тихо охнула и закрыла лицо ладонями, но не ушла.