Отойдя в сторону, подозвал Бяшку.
— Слушай сюда. Инструмент мы взяли, но главного нет. Мне нужны сверла из английской стали, чтоб даже каленый металл брали. Фомка складная, гусиная лапа. И «мальчик» — крючки проволочные, тонкие. — Я сунул ему полтинник. — Пошерсти.
— Сделаем, Сень. — Бяшка спрятал монету за щеку. — Землю носом перерою.
— Васян, грузись, — скомандовал я. — Теперь все это добро надо на чердак затащить, пока светло. И печки установить.
Загрузились мы по полной. Все это добро громыхало на булыжнике, привлекая внимание. Но на Апрашке и не такое возят, так что никто особо не косился.
Мы выбрались из толчеи рынка на Садовую.
— Тпру! — скомандовал я.
Васян натянул вожжи. Конь недовольно фыркнул, переступая ногами.
— Дальше разбегаемся, — сказал я, оглядывая наш обоз.
Достал из кармана еще денег и сунул ему.
— Слушай сюда. В приют сразу не гони. Заверни в фуражные ряды. Купи овса мешок, сена и соломы воза два, я тебе вчера говорил. Спица поможет.
— Понял, — кивнул Васян.
— Все, давай. В приюте разгрузишься, печи сразу на чердак тягайте, пока Ипатьич добрый.
Васян чмокнул губами, и телега, скрипнув, покатила дальше по проспекту. Я проводил ее взглядом — со стороны и не скажешь, что ворованное. Обычный ломовой извозчик везет груз.
Идти было недалеко, на душе двойственно. Я шел к Пелагеи и нес ей бирюзовые сережки. Давно обещал, а все никак. Баба она памятливая.
Добраться до Гончарной улицы труда не составило. Дверь, ведущая в бывший угол Вари, находилась в полуподвале. Три стертые каменные ступени вели вниз, в каменный карман, где за облупленной, разбухшей от сырости створкой текла своя жизнь.
Сразу стучать я не стал. Просто толкнул дверь плечом, и она неохотно, со скрипом подалась внутрь. В нос ударил густой, банный дух: запах щелока, кипяченого белья и сырости. В полумраке, как привидения, белели развешанные на веревках простыни, пододеяльники, мужские рубахи. Пелагея брала стирку на дом и жила в этом пару круглые сутки.
— Хозяева! — окликнул я, пробираясь сквозь влажные лабиринты ткани. — Принимайте гостя! Подарки прибыли!
В ответ — тишина. Только капает вода где-то в углу. Я раздвинул мокрую простыню. Пелагея сидела за столом, уронив голову на руки, прямо на кучу неглаженого белья. Плечи ее вздрагивали.
— Пелагея? — Я насторожился, сбросил узел с плеча на пол. — Ты чего? Случилось что?
Она подняла голову. Я едва узнал ее. Лицо распухло от слез и пошло красными пятнами. Глаза — щелки, нос распух. Она выглядела так, словно выла несколько часов подряд.
— Сенька… — хрипло, с надрывом выдохнула она. — Ты…
Я растерялся.
Достал из кармана кулек с сережками, положил на край стола.
— Я вот… должок принес. Сережки, как обещал. С бирюзой… А ты чего ревешь белугой? Обидел кто?
Она даже не взглянула на подарок. Снова уронила голову на руки и завыла, раскачиваясь из стороны в сторону:
— Ой, горюшко… Ой, беда, Сенька! Нету мне больше радости…
— Да говори толком! — шагнул я к ней, взял за плечо. — Кто?
Глава 19
Глава 19
— Ой, беда-а-а… Ой, за что ж мне доля такая сиротская-а… — тянула она, размазывая слезы по смуглым щекам. — Хахаля моего… Гришку… Порезали, ироды! И в острог упекли!
Я стоял рядом, чувствуя себя не в своей тарелке. Пришел, называется, долги раздать, благодетелем себя почувствовать. А попал в самый эпицентр бабьего горя.
— Тише ты, Пелагея. — Я осторожно тронул ее за плечо. — Толком говори.
Она подняла на меня мокрые, черные как уголья глаза. Переднего зуба у нее не было, и это делало ее горестную гримасу какой-то особенно жалкой и одновременно жутковатой.
— Живой вроде… — всхлипнула она, утирая нос краем простыни. — В больничке он тюремной лежит. Вот-вот кончится Гришаня мой!
Меня кольнуло нехорошее предчувствие.
— В драке, говоришь? Где?
— Да где ж еще⁈ — Пелагея стукнула кулаком по столу. — На деле он был! Подставили его, Сенька! Как есть подставили! Другие, кто похитрее, в кусты, а мой дурак… — Она снова зарыдала. — Тюфяк он, Сенька. Хоть и при деле, а душа — мякиш. Его кто хошь вокруг пальца обведет. Я ж ему говорила, не лезь на рожон! Того и гляди под легавых попадешь или под перо! А он все хорохорился…
Слово «Рябой» ударило по мне, как выстрел. В голове щелкнуло. Пазл сложился мгновенно, и от этой картины меня прошиб холодный пот. Рябой. Гришка. Живот распорот. Несколько дней назад… Перед глазами всплыл Семеновский плац. Туман, суета, блеск ножей. И перекошенная рожа одного из подручных Козыря — рябая, щербатая. Тот самый, который на меня попер, а я его на противоходе… в живот. Так это он? Хахаль Пелагеи — это тот самый бык.