— Лестличество⁈ — взвизгнул Яська шепотом. — Ты че! Это ж челтов огонь! Мне сказывали, оно кого тлонет — тот слазу в уголь!
— Не рассыплешься, — усмехнулся я. — Брешут.
— Не блешут! — затараторил Яська, махая руками, будто отгоняя мух. — Вон фонали висят, эти, шипят как змеи, и свет! А один лаз возчик к столбу плислонился — так его как давай тлясти! Еле оттащили, и то — волосья дыбом! Не полезу! Сголю ни за глош! На хлен, на хлен.
— Да не тряхнет там. — Я устало потер переносицу. Темнота, девятнадцатый век… Для них батарейка — это магия. — Может, щипнет чуть-чуть, как муравей укусил. И все.
Яська подошел и взял клещи двумя руками, в том числе и черными пальцами с гангреной. И скривился — то ли от боли, то ли от неудобства.
— Значит так, герой. Лестричество отменяется. С такими клешнями ты нам все дело завалишь.
— Я смогу! — взвыл Яська. — Я левой буду! Или зубами переглызу! Не выгоняй!
— Зубами ты только сухари грызть будешь. Там сила нужна, а у тебя гной вместо пальцев.
Ломбард придется отложить. Надо ампутировать и дать зажить.
Доктор Зембицкий обещал завтра зайти, проверить Сивого в лазарете. Вот и сделает Ясе чик-чик. Да и в острог отправить к Рябому. За деньги он пойдет. Только, чую, дорого встанет.
— Завтра доктор придет в приют, — сказал я, поворачиваясь к Яське. — Покажешь ему свои лапы.
Глаза Яськи расширились от ужаса.
— Не пойду, — заверещал он. — Не дамся.
— Ну так вали — вон дверь. Зима скоро, пару месяцев с таким, может, и проживешь. А потом сдохнешь. Гореть живьем будешь от боли и жара. Сам себя загоняешь. Иди, чего встал? — указал я на дверь.
Яська хлюпнул носом и поплелся на свое место, тихо поскуливая и жалуясь остальным на свою горькую долю. Спица сочувственно покачал головой, но спорить не стал.
Интерлюдия
В комнате трактира «Лондон» царил полумрак, пропитанный тяжелым духом дорогих сигар и перегара. Только настроение у Ивана Дмитрича Козыря было уже не таким благостным, как пару дней назад. История с Рябым и Черепом сидела у него в печенках. Уважение вещь хрупкая, как стекло: одна трещина, и пойдет паутина.
Дверь приоткрылась, и на пороге возник Добрый.
— Иван Дмитрич, тут к тебе… просители.
— Кто такие? — буркнул Козырь, не отрываясь от изучения содержимого тарелки.
— Да с паперти. Погорельцы липовые.
Козырь скривился.
— Гони их в шею.
— Дык… они говорят, дело важное.
— Ладно, зови.
В комнату, униженно кланяясь и комкая шапки, бочком протиснулись двое. Вид у них был — краше в гроб кладут. У одного, длинного, с вытянутой лошадиной мордой, Сеньки Лошади, под глазом наливался сочный, черно-лиловый фингал, а разбитая губа превратилась в пельмень. Второй, пониже и покрепче, держался за бок, приволакивая ногу и морщась на каждом шагу.
— Иван Дмитрич, отец родной! — загундосил Лошадь, падая в ноги. — Не вели казнить, вели слово молвить! Обидели нас, Иван Дмитрич!
Козырь откинулся на спинку стула, брезгливо разглядывая пострадавших.
— Ну? Кто обидел? Подавать перестали?
— Да если б! — вступил второй, держась за ребра. — Волчары молодые налетели! Прямо у Морского собора! Мы стояли, работали, никого не трогали… А эти выскочили, избили, погнали!
— И что? — Козырь зевнул, всем видом показывая скуку. — Вы ко мне сопли жевать пришли? Вон вы какие лбы здоровые. Сами справиться не могли?
— Иван Дмитрич! — взвыл Лошадь. — Окажи милость, помоги супостата одолеть! Не просто кулаками они махали!
— А мне какая польза? — перебил Козырь, буравя его ледяным взглядом. — Я вам не нянька.
Лошадь замялся, переглянулся с подельником и выложил главный козырь:
— Поклонимся тебе, Иван Дмитрич! Долю платить будем исправно! Да и остальные с паперти тоже, мы уж уговорим. Он же там всех перепугал!
— Чем перепугал-то? — усмехнулся пахан. — Рожей страшной?
— Шпалером! — выдохнул Лошадь, понизив голос. — Пистоль у него, Иван Дмитрич! Вороненый, сурьезный! Он им мне в морду тыкал, грозился дырок наделать! Валите, — говорит, — отсюда, это теперь моя земля!
Козырь подобрался. Скука слетела с него мгновенно.
— Шпалер, говоришь? — переспросил он тихо. — Не пугач?
— Какой там пугач! — закивал второй. — Тяжелый, настоящий!
Козырь задумчиво почесал небритую щеку. Шпалер — это серьезно. Всякая шваль с настоящими револьверами не ходит. А если ходит — значит, это заявка. Кто-то лезет на его поляну, да еще и с оружием. Этого допускать нельзя.
— Дай нам робят, Иван Дмитрич! — взмолился Лошадь, видя, что пахан задумался. — Мы их ужо уходим! Мы им кишки выпустим за такое! Только дай кого с пистолями, чтоб наверняка!