Наши великие чемпионы за границей известны поскольку-постольку. Мол, в таинственной России живут таинственные Кронштейны, отдающие незаурядные таланты на службу КаГеБе, а в перерыве играющие в турнирах. Но мало кто знает в лицо Ботвинника или Петросяна. Опубликуют разок портретик невразумительного качества, да и всё. Нет, это не дело. Чемпионов должны знать миллионы! Не в Союзе, в Союзе-то знают, но во всем мире.
Зачем? Затем!
В дверь постучали.
Вошел коридорный с подносом. На подносе кремовый конверт. Почтовый, но узкий, заграничный. А каким же ему быть, если я — в Швейцарии?
Коридорный, получив франк, удалился.
Конверт я осмотрел. Пахнет — слабо — духами, похожими на «Красную Москву», но не идентичными ей. И в верхнем левом углу конверта корона, вернее, коронка. Баронская. Должно быть, от бабушки письмо. Адресовано мне, господину Мишелю Чижику (Michelle Chizzick). Но без города, улицы, дома. Как дошло?
Я открыл конверт. Внутри листок, на котором каллиграфически выведено:
Та ария, которую мы сегодня пели.
И всё. Ни слова больше.
Что бы это значило?
Бабушка приглядывает за тобой?
Или дает знать, что кто-то приглядывает?
Да и бабушка ли она? Я даже имени её не знаю. И отчества не знаю. Знаю лишь с её слов, что она урожденная Соколова-Бельская, вышла замуж за красного комбрига Кузнецова, которого убили во время чисток, потом — за барона Тольтца, который умер сам — и всё.
И вот новая шарада. Ребус. Этюд Рети.
Снова стук в дверь.
На этот раз Тигран Вартанович. С женой. Они тоже живут в этой гостинице. И тоже в лучшем номере.
— Вы свободны, Михаил?
— Как всякий советский человек. Рожденный свободным, живущий свободным, и умру, верно, тоже свободным.
— Понятно, понятно. У нас тут маленькая проблемка, и, быть может, вы, Михаил, посоветуете…
— Вы проходите, присаживайтесь. Хотите минералки? Крепче ничего не держу.
И я налил всем троим минеральной воды. Местной, «Ксавье», с низкой минерализацией. То, что нужно.
— После турнира я хочу лечь на обследование. Что-то желудок беспокоит. Несильно, иногда, но беспокоит. И Рона Яковлевна настаивает — обследуйся, да обследуйся, — он посмотрел на жену.
Рона Яковлевна кивнула.
— Я хочу обследоваться у нас. В Кремлёвке. А жена думает, что лучше здесь, раз уж выдалась возможность. В Швейцарии. Может быть, вы подскажете?
Ну да, ну да. Тигран Вартанович прекрасно понимает, что ничего подсказать я не могу. Я не работал в швейцарских клиниках. Я не работал в Кремлёвке. Я вообще не врач, я только учусь. Но делать выбор — и принимать ответственность за выбор — не хочется. Хочется, чтобы это сделал кто-то еще. И подсказал, и принял ответственность.
Я посмотрел на Петросяна. Он, хотя давно уже москвич, кухню, судя по глазам, предпочитает кавказскую. Шашлык, знаменитый коньяк, лобио, сациви — да мало ли на Кавказе вкусных вещей? Много, и это хорошо.
Но желудок… Да, и желудок, и печень, и много чего ещё.
— Пообследоваться, думаю, не помешает. А где обследоваться… Человек везде человек. Что здесь хорошо, так это организация. За три дня сделают то, что в Москве займет три недели. Вас же в Москве будет не абы кто смотреть, а светило. Светила же люди занятые — то одно, то другое, то симпозиум, то собрание… А тут — обыкновенный специалист. У него — протоколы лечения. Там, где светило раздумывает, специалист знает: необходимо провести то-то, то-то и то-то. И проведут быстро. Сегодня же, или завтра. Аппаратура есть, аппаратура современная, аппаратура работает как часы.
— Видишь, Тигранчик, я тебе говорила то же самое, — подтолкнула Петросяна жена.
— Конечно, — продолжил я, — есть и проблемы.
Жена насторожилась.
— Во-первых, попасть в Швейцарию может не всякий москвич, не говоря уже о жителях глубинки.
— Ну, мы-то уже здесь, — сказала Рона Яковлевна.
— Во-вторых, деньги. Суммы не сказать, чтобы совсем неподъемные, но и маленькими их тоже не назовешь.