Поэтому нет оснований приберегать для Франции тех черт, которых лишь наше незнание позволяет считать особенными.
Но, больше того, можно утверждать, что в совокупности своей истории Франция продемонстрировала меньшую по сравнению с большинством народов предрасположенность к порождению тиранов. Если Робеспьер потерпел провал 9-го термидора, то причина этого в том, что он не хотел доводить до конца свою диктатуру. И посмотрите на Старый режим: едва ли можно вспомнить кого-нибудь, кроме Ришелье, кто долгое время (15–20 лет) вершил бы личную власть и был бы чистокровным французом. И уже Батиффоль объясняет нам, что он преклонялся перед своим королем. Тогда как жадные до власти министры, каких было множество при Тюдорах и Стюартах (Уолси, Томас Кромвель, Бэкон, Шефтсбери), значительно превосходили в смелости Флери.
Будь у меня возможность, я бы с удовольствием пустился в исторические гипотезы. Я бы попытался показать, что диктаторы ввозились во Францию из-за границы. Стоило бы углубиться и продемонстрировать то влияние, которое просачивалось с итальянскими королевами и их свитой. Итальянцам удалось привить во Франции макиавеллистские методы авторитарной политики. Вспомните Екатерину и Марию Медичи, Мазарини.
В итоге один из наших королей стал-таки своего рода диктатором. Абсолютизм Людовика XIV – факт в гораздо большей степени европейский, чем французский. Людовик XIV принадлежал к монархическому интернационалу, который отягощал собой Европу с конца XV века до 1918 года; он черпал свои принципы в дворцовых традициях Мадрида, Флоренции, Вены не меньше и даже больше, чем Франции, где долгое время с известной сдержанностью царствовали его косвенные капетингские предки.
Не скажу, что Бонапарты были итальянцами (особенно Наполеон III, по всей вероятности незаконнорожденный, настоящий француз), но они корсиканцы, а значит, пришли еще из средневекового края. Нужна была, как минимум, дикость корсиканца, чтобы решиться на огромное предприятие, не боясь показаться смешным в глазах французов. В том же духе можно говорить о самоуправстве Гамбетты, сына генуэзца.
Итальянская и корсиканская кровь, итало-испанская традиция абсолютной монархии – к двум этим причинам можно свести большинство случаев исключительной силы власти во Франции; поэтому есть основания заключить, что сама Франция мало предрасположена к порождению диктаторов. А почему? Потому что физический и духовный климат Франции не благоприятствует появлению личностей, страстно рвущихся к господству. И в других областях мы найдем то же, что здесь отмечаем в области политической, – скорее, постоянное изобилие величайших талантов, чем внезапные взлеты редких гениев.
Во всяком случае, если бы сейчас Франция пустилась на поиски диктатора, то сделала бы это с опозданием. Ибо вы ведь понимаете, что мода на диктаторов в Европе скоро пройдет. Я, со своей стороны, считаю, что увлечение столь сильнодействующим средством не выдержит смерти первого из тех, кого мы видим у власти сегодня. Вы задумывались о том, каким снегом на голову окажется тот день, когда один из наших крупных политиков уйдет с поля боя? В этот день Европа XX века начнет размышлять о неудобствах диктатуры, как это уже приходилось делать Европе XIX века после Ватерлоо и Седана. И диктатор, умирающий в своей постели, оставляет пустоту столь же внушительную, как и диктатор поверженный.
Когда умрут Муссолини, Гитлер, Пилсудский или Сталин, произойдут события, которые продемонстрируют европейцам главное неудобство диктатуры, состоящее в том, что однажды она заканчивается. Тогда, почесывая за ухом перед пустым креслом, отключенным телефоном великие народы поймут, что диктатор организует государство по своей мерке, что он создает машину в расчете на усиленную отдачу, которую та может давать только под гениальным руководством. Но в тот день, когда гения уже нет, остается одна машина. Чаще всего замены великому механику не находится; есть десять посредственных кандидатов, которые дерутся между собой и которым приходится отказать. Затем требуется долгое время, чтобы упростить механизм до уровня правителей, рождаемых рядовыми эпохами. В тот самый момент, когда французы отправятся на поиски диктатора, они увидят, как русские и итальянцы возвращаются к искусству обходиться без них.
Это сложно, как свидетельствует наша история. Ностальгия по исключительности политиков – долгая болезнь для народа. Не знаю, обратили ли вы внимание на один из важных результатов войны 1914 года: Франция наконец забыла Наполеона. Чтобы забыть одну великую эпоху, потребовалась другая такая же эпоха и потребовалось множество героев, чтобы забыть одного. Впрочем, к 1914 году Франция уже завершала переваривание этого прекрасного чудовища. Трудное переваривание. Франции потребовалось столетие, чтобы более менее приспособиться к аппарату насилия, который диктатор оставил после себя, и немного его смягчить, и отыскать образ корректной, человеческой, французской свободы в невыносимо узких рамках, которые романтичный и опьяненный лжеклассицизмом корсиканец закрепил посредством декретов. Можно даже сказать, что освобождение от наполеоновской узды не завершено, и что это освобождение будет одной из главных движущих сил предстоящей французской революции.