Я набрасывал очерк европейского патриотизма в соответствии с тремя четкими принципами: необходимостью преодолеть духовный упадок отечеств, необходимостью создать экономическую самодостаточность в масштабе континента и необходимостью избежать газового самоубийства.
Но всем этом чувствовалось глухое движение к социализму. Ибо совершенно ясно, что будучи антимарксистом, я тем не менее развивал свою всегдашнюю склонность к обществу, которое покоилось бы на ценностях более благородных и прочных, чем стихийное производство и выгода любой ценой.
От старых правых к старым левым. Все эти годы в моей жизни были, конечно же, и другие опыты. Моя жизнь устремлялась и по другим направлениям наряду с тем, о котором я пишу свои воспоминания, – направлением мечтательных раздумий о политике, прерываемых приступами пророческого наваждения и братского сострадания к различным персонажам. И даже это направление было двойным: я то задерживался на одной Франции с политическими категориями в том виде, в каком они еще пребывали, то уносился к мировым тенденциям, экстремистским движениям мирового масштаба. Отсюда – краткость и беспорядочность моих непосредственных обращений к Франции, которую я все время бросал ради мировых мечтаний. До 1926–1927 гг. меня мало заботили мои колебания между «Французским Действием» и республиканскими партиями, ибо более острый интерес пробуждали во мне более масштабные авантюры – американская и русская. Затем, когда сменилась отправная точка моих забот о внутренней политике, я столь же безучастно позволил себе колебаться между радикалами и социалистами, ибо в то же время я пристально следил за сталинскими начинаниями и остро чувствовал их мировой отголосок – фашистский подъем.
Мне ничего не чуждо. К тому же я нахожу ту же склонность к изменчивости и колебаниям как у людей дела, так и у пророчествующих интеллектуалов. И те и другие, окутанные облаком великих событий, соединяют в своих зажигательных и двусмысленных речах реакцию и революцию. Ленин учреждает навеки экономический социализм и развязывает в мире антидемократическую, антилиберальную, антипарламентскую реакцию, одновременно то же самое, под противоположным покровом, делают Муссолини и Гитлер.
В течение некоторого времени я даже понимал сиюминутную политику людей, которые, получив как давнишний и хрупкий дар задачу обустройства последних дней одного исторического периода, продлевают, например, существование западной капиталистической демократии.
Моя позиция критики капитализма изнутри осталась, как уже можно было предположить, почти полностью замкнутой в четырех стенах моего кабинета. Тем не менее я вступил во «Французское Возрождение», не первое и не последнее движение в чреде нелепых опытов французского фашизма. Я надеялся, что в нем будет выработана серьезная программа сотрудничества классов. Я увидел, как господа Валуа и Ромье тщетно лезут из кожи вон перед тусклым взором нескольких крупных капиталистов, и больше к ним не возвращался. Перед сюрреалистами, которые поворачивали к коммунизму, я тем не менее хвастался незадолго до этого тем, что сижу «между Франсуа-Понсе и Кайо».
В то же время, в конце 20-х годов, я подумывал о сближении с левыми партиями. Слишком велико было мое отчаяние по поводу международной слепоты правых. Таким образом, я прежде всего рассчитывал подкрепить свой европейский патриотизм. Ничего не казалось мне более постыдным и низким, чем разобщение двадцати народов на их тесном полуострове, посреди великих самодостаточных империй, грандиозных автаркий – России, Америки и завтра – Японии. Поэтому я сблизился с теми, кто, пусть выродившимся, устаревшим способом, но работал, казалось, в том же направлении, что и я. Обостренно чувствуя никчемность каждодневных компромиссов с самим собой, что и выдает интеллектуала, я силился верить в то, что Бриан и Блюм обладают прочувствованным и плодотворным пониманием идеи, неведомой Бенвилю и Тардье. С другой стороны, и в социальном порядке я отчаялся в своей первоначальной тактике и, подобно какому-нибудь интеллектуалу 1890 года, смирился с необходимостью нажать на капитализм извне. Я ходил на собрания радикальной партии, вопреки своему открытому презрению к этим старомодным останкам якобинства; я хотел как можно пристальнее проследить эволюцию моего друга Бержери. Он и молодые радикалы вроде П. Доминика и Бертрана де Жувенеля морочили голову мне и в то же время самим себе. Они думали, что обладают тайной формулой нового социализма, неведомого старым партиям и тем не менее пребывающего слева.