С другой стороны, я, в общем, считал себя социалистом. Но в своей диалектической манере я защищал социализм не иначе, как в его преодолении; я все время хотел видеть его другим по сравнению с тем, каким он был в партиях.
В этот момент мой дар предвидения работал в полную силу, но все же ему не удавалось принести мне полное освобождение. Я прекрасно видел, что путем гитлеризма движется вперед социализм, и меня это радовало, ибо я верил теперь в глубину любой социалистической доктрины (за исключением пролетарского марксизма). Но в особой ситуации Франции я изо всех сил пытался не смотреть дальше кончика собственного носа, я считал, что мой социализм вынудит меня замкнуться в старых жестких рамках пролетарских партий. Отсюда явная противоречивость моей позиции: я с симпатией анализировал фашизм и сталинизм и, наряду с этим, воспевал демократический социализм. Дело в том, что я действительно выбирал то общемировую, то франко-аргентинскую точку зрения.
Во всяком случае, в ходе этих лекций я глубже, чем когда-либо, проникся фундаментальной идеей, в распространение которой я, конечно, вносил свой вклад (увы, тогда, да и теперь, недостаточно активно), – идеей, которая доказывает единство моей политической мысли и предохраняет меня от упреков, которые мне можно сделать исходя из частностей моих квазинеподвижных колебаний, – идеей параллелизма между Москвой, Римом, затем Берлином, а сейчас и Вашингтоном, между сталинизмом и фашизмом. Я глубоко убежден в том, что сталинизм – это полуфашизм, а фашизм – это полусоциализм.
Нужно, однако, уточнить мою новую позицию по отношению к капитализму. Сначала я хотел исправить его изнутри, усилить его тенденцию к превращению в свою противоположность. Но я хотел подтолкнуть его эволюцию, топтавшуюся перед преградой национализма извне, и вновь придать ей, таким образом, некоторую остроту. После 1930 года я называл себя социалистом, подобно тому как господин Журден называл себя прозаиком. Сегодня все – социалисты, ибо все – сознательно или неосознанно – ведут социалистическую политику. Капиталисты, удрученные несостоятельностью режима и извращением его собственных ценностей (упразднением конкуренции, призывами к государственному протекционизму, подавлением свободы извлечения выгоды в рамках националистического государства), присягнувшие своим национализмом социализму, переодетому в фашизм, работают против самих себя, хотя думают, что все еще обороняются. Они, подобно аристократам XVIII века, собственноручно отправляют в переплавку свой социальный тип. Таким образом, мой социализм был не пролетарским социализмом коммунистов, но, очевидно, фашистским, реформистским социализмом.
Однако я еще не был готов применить к Франции то, что думал по поводу Европы. По возвращении я еще ближе сошелся с левыми. Кроме того, я был увлечен дружбой с Бержери, который, как мне казалось, проводил в жизнь идеи, вынашиваемые мною в теплом уголке вместе с интеллектуалами вроде старого радикала Эммануэля Берля и коммуниста-отщепенца Жана Бернье. Впрочем, объединяясь с Бержери, я имел открытое намерение провести его по несвойственному ему пути так же, как сам шел по несвойственному себе. Мы оба на ощупь искали что-то такое, что освободило бы нас и принесло нам удовлетворение. Однажды вечером, когда я ругал себя за вступление в социалистическую партию, он привел меня на митинг, организованный Амстердамским комитетом в знак протеста против расстрела рабочих в Женеве. Не могу сказать, что я чувствовал себя там в своей тарелке. На чисто пролетарском митинге я был смущен, как в гостиной миллионеров. Мне отвратителен тот, кто полон одним собой и пребывает в ленивом и откровенном самодовольстве. Если я и говорил, то, вопреки мягкости моих манер, в этом чувствовался порыв.
Есть глубинная общественная страсть, и есть точка ее приложения, по поводу которой можно ошибаться из-за недостатка личного опыта или незрелости политической ситуации. Внезапно, благодаря гитлеровскому взрыву, развитию корпоративного движения в Италии, столкновениям 6 февраля во Франции, мне открылся обходной путь для моего социализма. И одновременно я вновь обрел свой настрой образца 1920 года, который, подобно множеству французов, должен был прятать в кармане в течение десяти лет.
Но я обрел его навсегда обогащенным моими европейскими взглядами, размышлениями об опасностях войны и экономической раздробленности и моими долгими метаниями между богатыми и бедными.