Несмотря на многократные угрозы, нацисты так и не решились организовать второй Лейпцигский процесс над Э. Тельманом. Чтобы суд над вождем компартии в мире признали публичным процессом, он должен был быть хотя бы в той же степени открытым, как и процесс в Лейпциге. Но кто мог сомневаться в том, что Тельман будет держаться на суде так же твердо и наступательно, как и Димитров?! А раз так, были все основания полагать: процесс обернется против его организаторов. С другой стороны, нацисты не видели политического смысла в том, чтобы организовывать традиционный фашистский суд над Тельманом — мировая общественность заклеймила бы его как циничную политическую расправу. Процесс не сулил никакого выигрыша внутри страны, и без того Тельман был пленником нацистов. Следовательно, раз юридическим путем действовать было бессмысленно, были применены полицейские методы.
С точки зрения отдельной личности, в фашистском государстве подчиненное, по отношению к полиции, положение суда представляется в виде заколдованного круга, из которого нельзя вырваться. Полиция — тот институт, который в наибольшей степени попирает личные и политические свободы граждан. Чтобы обжаловать произвол полиции, например, гестапо, гражданское лицо должно обратиться в суд. Но так как судебные органы полностью зависимы от полицейского аппарата, гражданин вновь попадает под удар полиции. Или, другими словами, жалующийся, ищущий справедливости человек снова перед тем государственным институтом, на который он жалуется. Палач становится заодно и судьей. «Разные люди часто жалуются на мнимые эксцессы со стороны штурмовиков...— писала газета «Фолькишер беобахтер» 26 августа 1933 года. — В любом случае первая инстанция, куда им следует обращаться с подобными жалобами, — местный отряд штурмовиков». Штурмовики совершают преступления, штурмовики же и выступают поборниками справедливости по отношению к своим жертвам!
Этот заколдованный круг возникает из-за того, что и полиция, и суд являются органами фашистской партии и исполняют ее волю. Если руководство фашистской партии дает директиву полиции осуществлять массированный террор по отношению к потенциальным и активным противникам государства, нельзя ожидать, что суд выступит против этого террора. Как элемент фашистской структуры, он должен его оправдывать и давать юридические санкции на насилие, совершаемое полицией.
После того как законодательные функции перешли к исполнительной власти, а правительство получило чрезвычайные полномочия издавать законы и декреты, роль парламента превращается в чисто формальную. Его работа теряет смысл, а поскольку он продолжает существовать — ни одно из трех фашистских государств не уничтожило парламент — его назначение состоит в том, чтобы выполнять роль фасада, создавать иллюзию, что в соответствующем государстве нормально функционирует правовая система. Насколько это соответствует истине, можно понять из программного заявления правительства, сделанного рейхcканцлером Адольфом Гитлером в рейхстаге 23 марта 1933 года. В заявлении сказано: «Германское правительство действовало бы против духа народного возрождения, если бы позволило себе вести переговоры и просить разрешение у рейхстага по каждому отдельному случаю и на каждое отдельное мероприятие.
Действуя таким образом, правительство не имеет абсолютно никакого намерения ликвидировать рейхстаг и его функции; напротив, оно оставляет за собой право держать его время от времени в курсе мер, которые собирается предпринять, и, если сочтет это необходимым, просить одобрения у парламента» (128—188).