2. (1) Изъятие осуществляется по распоряжению фюрера и рейхсканцлера. Он издает постановление о переходе предметов в собственность рейха.
(2) В особых случаях могут применяться и более жесткие меры...» (178—337).
«Более жесткие меры» — это вручение «трудовых билетов» тем художникам-модернистам, которые не хотят перестраиваться и рисовать реалистически, угождая вкусу партийных руководителей национал-социализма. Правительство дисквалифицирует их как художников и превращает в рядовых работников физического труда. Как модернисты в искусстве они вредны, они могут быть полезны, только занимаясь физическим трудом. Так фашистское государство превращает «вредителей» в полезных для общества граждан.
Однако наивно было бы думать, что чудовищный для XX века разгром искусства Германии совершается только сверху, только политической верхушкой. Он получил большую поддержку посредственности, организованной в интеллектуальные союзы. Фашистская партия и государство именно в этих официальных союзах рассчитывают на свою агентуру — на посредственность, с помощью которой расправляются со свободным и оригинальным искусством. Здесь полное совпадение интересов и сотрудничество настолько тесно, что со стороны дело выглядит так, будто подлинные художники творят искусство, а модернисты мешают им, саботируют их творческую работу; необходимым становится вмешательство государства, оно устраняет помехи, и искусство снова идет вперед по пути, начертанному национал-социалистской партией.
Государство и посредственность одинаково заинтересованы в том, чтобы раздавить подлинное искусство, инстинктивно стремящееся к свободе, к раскрепощению человеческой личности. Этой общей заинтересованностью объясняется палаческое усердие посредственных художников в преследовании их талантливых коллег. «Национал-социалистское движение и государственное руководство, — пишет один из представителей организованной посредственности, требуют, чтобы и в области культуры мы не мирились с бездарностями и фокусниками, внезапно меняющими свое знамя и как ни в чем не бывало вступающими в новое государство, пытающимися задавать тон в искусстве и культурной политике.
Мы ни в коем случае не допустим, чтобы культурный облик нашего рейха создавался подобными элементами, ибо это наше, а не их государство» (178—67).
Встает принципиальный вопрос: почему тоталитарное фашистское государство преследует модернистское искусство, питает органическую ненависть к нему? Пытаются объяснить это, в первую очередь применительно к Германии, антисемитизмом, ведь среди художников-модернистов было немало евреев. Подобное объяснение представляется нам неубедительным. Большинство представителей «выродившегося искусства» — чистокровные немцы, а некоторые даже принадлежат к национал-социалистской партии. Эмиль Нольде, например, вступает в партию одновременно с Гитлером и является одним из ее основателей. Несмотря на это, он также среди заклейменных «вырожденцев» и также подвергается преследованиям властей.
Мотивировка, которой власти объясняют преследование некоторых художников, отчасти помогает ответить на этот вопрос, но только отчасти. Отто Дикс объявлен «вырожденцем», потому что рисует «серую войну серой» (151—208), Георг Гросс — поскольку клеймит милитаризм, Пауль Клей — так как не заботится о том, чтобы его искусство было понятно «диктаторам в искусстве» (151—208).
Истинная причина в том, что модернистское искусство не вмещается в рамки, в которые фашизм хочет загнать все искусство, подчиняя его силой своей политике, ее конъюнктурным задачам. Для модернистского искусства характерны, во-первых, большая свобода художника в раскрытии темы, некоторая субъективизация индивидуалистического характера. Это обстоятельство делает художника сравнительно независимым or желаний и намерений политического руководства, то есть его искусство с точки зрения существующих в тоталитарном государстве порядков перерастает в своеобразную оппозицию режиму. Это противоречит одному из основных постулатов фашистского государства — не допускать никакой оппозиции. Именно поэтому оно без колебаний подавляет «художественную оппозицию». Вот пример, демонстрирующий, как модернизм становится оппозицией унифицированному обществу. Граф Баулисин (директор одного из музеев и фюрер СС) видит «самую подходящую для искусства, форму в... стальном шлеме, который носят шагающие серые колонны» (151—212), а для модерниста Отто Дикса (речь идет о его картине «Инвалиды войны») эта форма воплощается в фигуре искалеченного солдата, ковыляющего по улице на костылях или передвигающегося в инвалидной коляске, бредущего с повязкой на глазах. Своеобразная манера — ломаные линии — позволяет художнику довести до гротеска страшную картину человеческого страдания.