Можно ли на основе таких вот безусловно правдивых свидетельств участника событий и манипуляций с медицинской статистикой из западной зоны создать миф о двух миллионах изнасилованных англо-американцами немок? Разумеется. Только в России ни у кого нет к тому никакого интереса.
Но если обличители мнимых зверств Красной Армии и дальше будут стараться, полемика по принципу: «А вы еще хуже!» — вполне может разгореться.
И напоследок не откажу себе в удовольствии еще раз процитировать Осмара Уайта (выделено мной. — Г.С.):
«Из всего того, что я видел и слышал, было ясно, что русские, в отличие от британцев или американцев, не были обеспокоены проблемами „гуманности“. Не было заметно у них и желания мстить ради самой мести. Они были великими эгоистами и бескомпромиссными реалистами. Один говорящий по-английски русский офицер, будучи немного выпивши, говорил мне в кабаре Коммикер: „Мы должны уничтожить фашизм. Немецкий фашизм ничуть не хуже, чем любой другой. Единственная страна в мире, которая распознает и уничтожает фашизм — это Россия, но это вовсе не предмет национальной принадлежности. Национальность для нас не имеет значения. Мы не ненавидим немцев, итальянцев, негров или китайцев. Мы не думаем, что русские лучше, чем любой другой народ, за исключением того, что у русских такое правительство, которое стремится уничтожить фашизм. Мы сделаем Россию сильной и защищенной от врага — не для того, чтобы навязывать свою волю другим народам, а чтобы защитить людей от фашизма, где бы он ни появился. В качестве репараций мы возьмем у провинившихся стран только то, что нам необходимо для того, чтобы сделать Россию сильной и защищенной. Это — здравый смысл и логика. Мы не имеем ничего против капиталистической демократии кроме того, что она легко обращается в фашизм, когда ее дела идут неважно“».
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Глава 1. С острой болью — без очереди…
Я ничем не обязан современному украинскому государству; наоборот, это оно обязано мне своим существованием.
Если бы я и миллионы подобных мне не поставили галочку в графе «так, підтримую» на референдуме 1991 года, государства Украина сегодня бы не существовало. Его суверенность легитимизирована только народным волеизъявлением. Это не мало, но говорить о «визвольних змаганнях» (национально-освободительной борьбе) не приходится. Всей «борьбы» и было-то — интриги в высшем партийном руководстве в Москве, объявление Ельциным и российским парламентом «независимости» России от всех и вся, был августовский путч 1991 года, референдум и беловежский сговор. На этих китах сегодня и стоит суверенная Украина.
А тому государству я обязан многим. В нем я родился, и в роддоме меня не подстерегала опасность быть зараженным СПИДом, гепатитом или туберкулезом. Моей матери не советовали сделать кесарево сечение или избавиться от плода, то есть меня. Риск того, что в роддоме меня убьют, а мои внутренности пустят на материал для ремонта богатых стариков в «цивилизованных странах», в «совковом» роддоме был равен нулю, то есть, проще говоря, вовсе не существовал.
И дальше я при всем желании не мог раскрепоститься — заняться собственным бизнесом (мыть машины) или вкусить прелестей свободного образа жизни (нюхать клей). Когда я, по детской глупости, проявлял поползновения такого рода, меня забирал дядя-милиционер, а потом долго воспитывала тетя в ДКМ (детской комнате милиции, было такое название).
Зато риск попасть в разные бесплатные секции и кружки был довольно высок. В школу постоянно приходили разные дяди и реже тети, они вывешивали объявления, ходили по классам и коридорам и уговаривали записаться. Им была нужна массовость, для чего — до сих пор не знаю, не интересовался, но в детстве я последовательно обучался пиликать на скрипке, классической (французской), вольной (американской) борьбе, боксу, и потом после армии еще немного ушу, а потом уже наступила «перестройка»…
Все секции, кроме последней, были практически бесплатными, хотя взималась символическая плата (три рубля то ли в месяц, то ли за полгода). Тому государству не нужно было сдирать деньги с меня, чтобы платить тренерам, бухгалтерам, юрисконсультам, рекламистам и эффективным менеджерам, которые очень любят эффективные германские автомобили. В тоталитарном государстве иномарок вообще практически не было. Рассказывали, что в начале 1980-х в Москве их было всего две — одна у дочери Брежнева Галины, вторую привез Высоцкий из Парижа.