Цветок выжил.
Спустя десятилетия, когда детство кончилось, их пути разошлись. Ещё десятилетия спустя, будучи уже мужчиной Меркурий однажды вернулся. Он улетал далеко от дома, нес вахту на орбитальной станции Энцелада. Чуть не погиб при мятеже повстанцев, а подавив восстание, был торжественно награжден отпуском. И вот он здесь. Глядит в окно, а Эбена будто только и дожидалась — зацвела… Такое случалось настолько редко, что о распустившихся бутонах гражданам полагалось сообщать в Надзор, чтобы другие соотечественники тоже могли засвидетельствовать чудо.
Из соседнего окна, замерев, глядела Ариадна.
Они не разговаривали несколько лет, да и виделись мельком издали раз или два. А тут на тебе — расцвел оказывается не только цветок. Он не мог оторвать глаз, залюбовавшись Ариадной, она посмотрела в ответ и между ними промелькнула искра. Так не бывает, скажет кто-то, но у них случилось именно так. В его висках застучало, не отдавая себе отчет, будто наблюдая себя со стороны он шагнул из своего окна в её окно. Она ждала и хотела. Губы встретились с губами, кожа соприкоснулась с кожей, а тихий нежный «ах» подтвердил, что ближе быть уже нельзя.
С тех пор они больше не разлучались.
Лифт бесшумно скользил вверх, унося их всё дальше от дома. Внизу остался даже шпиль научно-исследовательского центра — самый высокий в цитадели. Кварталы Элизиума и вовсе скрыли псевдо-облака. Зато теперь во всей красе предстал улей военно-исследовательского центра. Блестящие многоугольники стен и стройная геометрическая простота — ни украшений, ни построек, в чьей функциональности можно было бы усомниться. Армейская архитектура — строгая, простая — так есть и так будет во все времена. Со стороны центр напоминал драгоценный, огранённый камень. Именно здесь последние два десятилетия они бывали намного чаще, чем на родных улочках.
Восьмой зарылся в светлые волосы Ариадны, всей грудью вдохнул её терпкий древесный запах, поцеловал в шею и снова как тогда, в первый раз испытал Резонанс.
Летописи первых дней, не сохранили ответов на вопрос: из каких глубин вселенной Великие предки, принесли на планету первую жизнь. Однажды Меркурию в руки попался любопытный трактат, в котором братство (одно из многочисленных братств) архивистов всерьёз рассматривало теорию о том, что любая разумная жизнь не помнит своих истоков, будто бы такова природа жизни — отпочковаться и начать собственный путь, без оглядки в прошлое. Так или иначе, но их современники — Эллины конца, во многом отличались от пращуров — эллинов начала. Их изображения не сохранились, но доподлинно было известно, что предки, построившие первые города, помимо прочего владели врождённой телепатией, полностью отвергая примитивную устную речь. Эллины начала полагали будто звуки, издаваемые горлом — атавизм, доставшийся от животных, или менее развитых биологических видов. Атмосфера Марса ударила по самолюбию предтеч. Генетические изменения привели к вырождению телепатии. Эллины смирились с деградацией, довольствуясь бледным последышем таланта — эмпатией. Особенным же проявлением эмпатии являлся Резонанс. Он возникал в редкие моменты, когда два существа испытывали схожие переживания, что называется — думали об одном и том же. Резонанс наделял Эллинов удивительными способностями, почти возвращал к древней телепатической речи! Однако, тысячелетия спусти и эмпатия потускнела, вымаралась из цепей ДНК марсиан. Сегодня эмпатия воспринималась, как четырехкрылость — странно, абсолютно бессмысленно и даже слегка уродливо. Большинство эмпатов остались в прошлом, а те, что встречались, не афишировали своих способностей.
Меркурий, глядя на военные постройки, думал про их бесчисленные тренировки вдвоем.
— Ариадна…
— Да, конечно, помню! А тот случай, когда…
— О, не вспоминай, — покраснел он, — И ещё я так гордился тобой, когда ты…
— … это было легко, он не слушал интуиции, полагаясь…
— … только на силу…– закончил он.
— Учитель так рано…
— … и не вернулся…
— Мне так…
— … и мне.
Они давно знали, что могут обходиться без слов, но побаивались совсем уж отказаться от речи.
Несколько вдохов и лифт скроется в толще грунта, навсегда унося их прочь от дома. Меркурий не моргая смотрел на далекий-далекий город внизу, как всегда рассыпавшийся на миллиарды бликов — старался сохранить его в памяти, забрать с собой. Элизиум ничуть не выглядел городом-смертником, хоть и был уже разрушен на треть. Он наивно купался в лучах вечного рассвета, словно ребёнок, который не верит в беду, пока сам с ней не столкнётся.
Меркурий зачем-то вслух произнёс эпитафию: