— Паша, скорей! «Морозный клинок»!
Ледяное жало метко прошлось по рукам двух Перевёртышей — черные браслеты раскрошились, задымили. Ещё одного она ударила рукоятью по лбу, срезав браслет с ноги уже обездвиженного. Оставшиеся трое зло шипели, зыркали мутными глазами, но Глеба не отпускали. Она уже собиралась напасть…
— Оставь его, рубиновая ведьма!
Шестой еле держался на ногах. Всё его тело покрывали отвратительные ожоги: кожа в местами оторвалась и теперь висела обгорелыми лоскутами, волосы и брови сгорели подчистую — отовсюду сочилась липкая сукровица. Но хуже всего обстояло дело с чёрными крыльями: перьев попросту не осталось, а переломанные кости походили на ветки мёртвого дерева, торчали вразнобой. Шестой потерял кисть на правой руке, так что зажал горло заложника локтем с безобразной культей, с торчащим обломком кости. Заложником был мальчик, спасённый Павлом Подгребнюком. Сам Павел лежал без чувств рядом — Шестой и тут постарался.
— Повторяю! — сплюнув кровь прохрипел он. — Отойди от своего дружка! Сегодня здесь кто-то должен погибнуть — пусть это будет он! — Заметив движение, Шестой добавил, — а если рискнёшь, я прикончу пацана!
Маре всегда с трудом давался выбор, а тут даже не раздумывала. Она даже слегка удивилась, с какой лёгкостью распоряжается чужой жизнью. Безымянный мальчик был для неё всего лишь мальчиком, а Глеб… Кем? Кем был Глеб? Кем-то важным. Чтобы не видеть, как шея ребёнка сломается в руке Шестого, она просто отвернулась к Перевёртышах. Рубанула одного, нацелилась на второго. Вот сейчас. Вот-вот сзади хрустнет детская шея. Опустила клинок на черный браслет…
— А-а-а-а! — заорал Шестой.
— Урод, я тебе покажу: «прикончу пацана» — скотина ты эдакая… — очнувшийся Погребняк опустил здоровый кулак на опаленную голову Шестого, тот упал, завертелся на траве. И кость действительно шумно хрустнув сломалась. Да только в обгоревшем черном крыле. Шестой блажил, выл, ныл и умолк только после седьмого удара.
Мара покончила с Перевёртышами, ставшими снова обычными, разве что излишне потрепанными мальчишками. Десятилетние футболисты спали. Тыльной стороной ладони она утерла грязный пот со лба — нечеловечески устала. Погребнюк молча глядел во все глаза, даже не моргая, а когда она закончила и обернулась, перекрестился окровавленной рукой, встал на колени.
— О, светлый Ангел, прости нам грехи наши. Молю тебя, в своей святой битве против скверны, будь прозорлив! Эти мальчишки ни в чём не виновны, но, если требуется жертвенная душа во искупление грехов — возьми меня… — тренер смиренно замер.
Если бы у нее остались хоть какие-нибудь силы, то захохотала бы. А тут ещё и ребра саднят — сломаны, как пить дать. Но и на объяснения у нее не было ни сил, ни времени. Поэтому Мара лишь немного приподняла волочащиеся по земле крылья и заговорила бессвязно, без выражения.
— Я, Ангел Мараэль, принимаю твою жертву. Смертный, с этой минуты твоя душа принадлежит мне. Ты будешь выполнять все мои приказы. Подчинишься не раздумывая, а коли потребуется, сложишь голову в сражении со злом. Возрадуйся этому дню, ведь он стал последним днём твоей заблудшей страстной жизни…
По щекам тренера текли благоговейные слёзы.
— Ладно, хватит разводить мокрое дело, помоги дотащить праведника.
Вместе они кое-как донесли бедного Глеба к машине.
— Ты разве забыл, как было завещано? — заметив удивление избранного, не удержалась она. — Небеса повелели: Почитай отца своего, мать и немецкий автопром.
Прежде, чем уехать, Мара вернулась на поле. Прошла мимо недобитого Шестого, мимо спящих мальчишек, мимо сумки из-под крыс, вдали замаячил маячок кареты скорой помощи.
— Ну, здравствуй Zorg… — фыркнула она, когда нашла, что искала. — И прощай… Ты извини, но сегодня состоялась наша последняя встреча…
Пулемёт слабо заскулил, когда «Морозный клинок» разрезал его пополам.
5.
Мара вернулась в человеческое обличие (крылья бы не поместились в салон) вновь шокировав Погребнюка. Рослый мужчина с первыми признаками приближающейся старости, отличался неплохой физической формой, но сейчас весь подергивался — нервничал. Больше всего он походил на Дольфа Лундгрена — ходячее воплощение арийца. Светлая кожа, светлые волосы, веснушки, идеальный прикус — короче идеал. Он даже говорил на академическом русском языке, что в двадцатые годы двадцать первого века встречалось редко. Теребил замок на олимпийке — вот-вот сорвет бегунок. Маринины руки от усталости так сильно дрожали, что она, бросила ему: