Следующий рывок должен был забросить его в трубу, где короткий путь к флагу. Но то ли глаза подвели, то ли расслабился — не заметил предательский датчик ловушки в паутине. Рванулся, и в тот же миг откуда-то сбоку на него обрушилось гнилое полено на цепях.
«Твою мать, что за читерство! Откуда полено в коллекторе? Это же не джунгли, и даже не гробница фараона. Опять пришельцы всё напутали».
Удар пришелся вскользь, но прыжок был безнадежно испорчен. Пальцы лишь царапнули скользкий край трубы, и его впечатало в кирпичную стену, а оттуда — вниз, на дырявую железную бочку. Глухой удар подбородком, и Восьмой шлепнулся в зловонную жижу, подняв фонтан брызг.
— Шума от тебя, как от лисы в курятнике, — хмыкнула Седьмая, неразличимая под слоем ржавой грязи. — Отстаешь…
Сверкнула белком уцелевшего глаза на перемазанном лице и играючи юркнула в нишу у пола. Как она умудрилась проползти в крошечное отверстие, над которым еще и растяжка под напряжением? Ему там не пройти. Чертыхнувшись, Меркурий стряхнул с крыльев мокрую грязь, взлетел в трубу над головой и пополз. Пара метров и снова неудача — поскользнулся в слизи, беспомощно барахтаясь, покрылся соплеобразной дрянью с ног до головы и вывалился в огромный чан, до краев заполненный мутью. Выбравшись, он попробовал взлететь к флагу, но грязь намертво склеила перья. Проклиная арену, Восьмой пополз по стене, цепляясь за трещины, выбоины в кирпиче. Почти параллельно ему, справа, карабкалась Седьмая. Они добрались до пьедестала одновременно. Да только он ухватил древко первым. Она же, царапнув пустоту, потеряла равновесие и кубарем скатилась вниз.
Когда Восьмой опустился на пол, голограмма замерцала и исчезла, вернув тренажёрному залу истинный стерильный блеск. Марина сидела на матах поодаль, растирая ушибленное колено.
— Спасибо. Неплохо поиграли! — сказал он, подавая ей руку.
— Не прикасайся ко мне… — прошипела она, неуклюже поднялась самостоятельно, отвернулась. — Уходи.
— Марин, давай поговорим… Хотя бы попытаемся нормально поговорить! Я же всё понимаю. Все видят, как тебе плохо, но ведь жизнь…
— Заткнись! Заткнись-заткнись-заткнись… Не смей мне говорить о том, что жизнь продолжается! Что ты знаешь о жизни?! Что ты знаешь обо мне? — в единственном уцелевшем глазу Марины бушевало пламя.
— Я понимаю… Маша много значила для тебя, и я знаю, что ты и Глеб… — ему не дала закончить звонкая оплеуха. Щеку обожгло.
— Повторяю в последний раз: НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ О НЁМ! Или пожалеешь!
Он замолчал. Марина подошла к боксерской груше и с немой яростью принялась отрабатывать хуки. Глухие, методичные удары наполнили зал. Сергей понимал — говорит не то и не так, но где найти нужные слова? Сердце ныло от бессилия. Хотел уйти — эта сцена была точной копией всех их предыдущих встреч. Но не ушел.
Помолчав, приблизился сзади, давая ей успокоиться.
— Марина…
— Что Марина? ЧТО МАРИНА? — взорвалась она, словно ее имя было чекой, которую дернули. — Зачем ты здесь? Играешь в миссию? Спасаешь заблудшую душу? ЧТО ВАМ ВСЕМ ОТ МЕНЯ НАДО?!
— Марина, — намеренно тише нужного, полушепотом, продолжил Сергей. — Ты знаешь лучше меня: мы искали. Прочесали Канаду и Лос-Анджелес, все места, где сталкивались с Черными Сердцами. Ни следа Глеба и Лаури. Но я верю, мы найдем… Надо верить…
— Лжешь. Тебе плевать и на него, и на меня, и на всех нас!
— Глеб — мой лучший друг. Я знаю, как ты его любила! — он неожиданно обнял ее за плечи, крепко прижал к груди, чувствуя, как каждое ее ребро проступает под тонкой тканью.
Она брыкалась, бешенной кошкой, которую суют в воду.
— Отпусти меня! Немедленно отпусти! Урод, не смей ко мне прикасаться! — кричала она, била его в грудь, но не как боец, а как обычная девчонка — бессильно, зло, отчаянно. — Ты ничего не знаешь… Ты не понимаешь…
Удары делались слабее, голос дрожал сильнее. Марина ударила в последний раз, а потом обмякла в руках и безутешно зарыдала.
— Серёжа… я не могу без него… Я больше не могу. Мне надо было умереть там на колоннах…
Её горе, горячее и живое, непостижимым образом коснулась души Сергея — призвук резонанса. И он, изумленный глубиной этого всепоглощающего отчаяния, почувствовал, как по его щеке покатилась своя, чужая слеза.
— Маринка, эх Маринка… Сестренка. Найдём, обязательно найдём….
Она впилась в него с отчаяньем раненого зверя, который невольно кусает того, кто пришел освободить его из капкана, и плакала, плакала, плакала.
Сколько они так стояли? И долго и нет. Наконец, Марина отвернулась, стыдливо пряча раскрасневшееся лицо, всхлипнула.