Марина и Глеб начали шумно целоваться, тогда всем стало слегка не по себе. Первым голос подал Элайджа, беззаботно затараторив всякую чепуху.
— О, как здорово, что Глеб вернулся! Нам как раз не хватает людей в туалете наверху. Мы ему уже и должность придумал — «Сортирный портье». Восьмой, ты же не против, чтобы Глеб стал сортирным портье? У нас такой наплыв гостей — мы с ног сбились… — его никто не слушал, разумеется.
Сергей растеряно сглотнул, сделал «Гм», затем «э-э-э», затем откашлялся, но влюбленные никак не отлипали друг от друга.
— Дружище… — красноречиво положил руку на плечо товарищу.
— Люблю тебя, — сказал Глеб Марине, — давай продолжим дома. У нас вся жизнь впереди!
— Что ж, Глеб, мы все рады, что ты вернулся! — эта фраза, словно вывела всех из ступора.
В помещение вернулась жизнь с её разговорами, радостными возгласами. Кто-то обнимал Глеба, кто-то смеялся, а кто-то прятал раскрасневшееся, натертое щетинистыми щеками лицо с первой счастливой улыбкой за два месяца. Сергей искренне радовался за Марину, знал бы, не усердствовал сегодня на тренировке так сильно. Она еле заметно прихрамывала, а на руке остался розовый ожог, от кислоты, должно быть. Глеб тоже его заметил, поцеловал и подул на рану. Сергей отвел глаза. Вспомнил Ариадну. Если бы она была на месте Марины, он бы тоже подул, поцеловал, погладил и в отличие от Глеба послал бы всех к черту и уехал вместе с любимой.
«Слишком много „бы“. Слишком много».
— Друзья, я прошу прощения, — поднялся Глеб с кресла. — Понимаю, у вас много вопросов, но как я и сказал, боюсь ответов у меня нет. Зато есть любимая женщина, с которой нам бы хотелось побыть вместе. Извините, но отложим дела до завтра?
«Глеб — красавчик»
— Серег, отвезешь нас?
— Я?
Поздней ночью друзья сидели в свете ночника на кухне в квартире Марины. Сергей никак этого не ожидал, но Глеб настоял, а Марина поддержала, мол, когда ещё удастся втроём по-человечески попить пива, вспомнить лихие деньки из прошлой жизни, просто, отдохнуть от эллинов и собственных крыльев. Батарея пустых бутылок красноречиво свидетельствовала — тем для разговора хватало.
— Классную я себе девчонку отхватил? — подмигнул Глеб, когда Марина вышла в туалет.
— Да, она молодец и очень тебя любит…
— Только глаз, блин, всё портит, — доверительным шепотом сказал Глеб. — Не ожидал, что её так изуродуют… Ах, дорогая, вот и ты! Ты неотразима! — приобнял вернувшуюся подругу, а сам, когда Марина отвернулась, скорчил рожу, парадируя её одноглазость.
Сергей шутки не оценил.
— Слушайте, день, конечно, особенный, — он поставил бутылку с глухим стуком, — но давайте не расслабляться. Завтра тебе, — ткнул пальцем в Глеба, — предстоит отправиться на «Последний завет». Раз уж ты оказался одним из нас, тебя ждет… репликация. — Он до сих пор не мог произнести это слово без того, чтобы под ложечкой не засосало.
— Атаки перевертышей учащаются, — продолжал, видя, что Глеб лишь лениво потягивает пиво. — Мы с Элом почти каждый день выезжаем по тревоге, а толку ноль. Никто не понимает, в чем цель этих провокаций.
— Гм, — Глеб расправил плечи, затем встал, отставив пиво. — Я кое-что недоговорил сегодня на базе. Сейчас покажу.
Он собрал ладони в замок, зажмурился и, перестав дышать, напрягся так, что побелели костяшки на руках, на висках проступили вены.
— Сейчас, сейчас… Не с первого раза получается! — выдохнул он и снова напрягся.
— Смотри не пукни от натуги, — хихикнула Марина.
Внезапно воздух вокруг Глеба помутнел, ребят обдала тёплая волна, пахнущая озоном и статикой — Глеб преобразился.
Перед ними стоял Шестой.
Кучерявые волосы обхватил золотой обруч, опять же отороченная золотом лёгкая туника, покрыла крепко сбитое тело, золотые нити, вплетённые между рыжих перьев на крыльях, мерцали ярче ночника. Глеб снял очки — в этой форме они были не нужны — и сразу помолодел. Лет на пять. Или на пять-десять миллионов лет. Он простодушно улыбнулся, сверкнув фаянсовыми зубами, и неуклюже переступил с ноги на ногу. Крылья еле помещались в узкой комнате.
Что-то старое, давно забытое, но острое, не зажившее до конца, шевельнулось в душе Сергея. Он импульсивно поднялся и крепко сжал старого друга в объятиях. Он ничего не видел. Перед глазами проносились образы: красные пески Марса, сияющие купола Элизиума, и их дружба.
Ему было около шестидесяти — совсем сопляк, когда пришли результаты тестов, показавшие, что он с 20% вероятностью реинкарнация Восьмого. А вместе с ним, автоматически, сообщение о зачислении в колоду воинов. «Избранность» в армии работала наоборот. Избранных, а таких было ещё четверо не любили. Все остальные мужчины в бригаде были куда старше, и куда бы он ни шел, его встречали взгляды, полные снисходительного пренебрежения. Даже военному ремеслу обучали спустя рукава, предпочитая посылать с мелкими поручениями: подай, принеси, свали. Салага. Выскочка. Блатной. В чем-то все армии во все времена похожи.