Она отпрянула, как от удара, и с трудом подавила рвущийся из горла крик.
На нее в упор смотрели пять или шесть замороженных котов. Один из них, подобно горгулье, скалил зубы в жуткой смертельной ухмылке.
Хоуп в панике отшатнулась. Голова ее закружилась, она почувствовала тошноту, сердце заколотилось, а температура, казалось, достигла высшей точки. Ей было бы легче, если бы она крикнула, но у нее сдавило горло. Ей хотелось зажмурить глаза и кинуться прочь не оглядываясь. Она безуспешно пыталась успокоиться. Наконец она протянула руку и захлопнула камеру. Рука ее при этом тряслась.
Неожиданно из коридора донесся свистящий шепот:
— Уходите! Кто-то внизу около лифта!
Хоуп бросилась к выходу.
— Скорее! — поторопила ее миссис Абрамович, все еще стоявшая в дверях своей квартиры. — Кто-то едет!
Хоуп выскочила в коридор и увидела, что лифт поднимается. Она захлопнула дверь квартиры О’Коннела, но от волнения никак не могла вставить ключ в замок и чуть не уронила его.
— Скорее, скорее! Прячьтесь! — Старушка скрылась в своей квартире и прикрыла дверь, оставив лишь узкую щелку.
Кошки, которые, очевидно, уловили панику в ее голосе, метались взад и вперед, словно взбесились.
Наконец Хоуп почувствовала, что ключ поворачивается в замке. Она отскочила от двери и повернулась к лифту. Кабина как раз достигла их этажа. Хоуп застыла, не в силах сдвинуться с места.
Лифт, казалось, замер на секунду, но затем стал подниматься выше. В ушах Хоуп стучала кровь, все звуки доносились до нее издалека, словно с другой стороны широкого каньона.
Она прислушалась к тому, что делается в ее организме, проверяя, нормально ли работают сердце, легкие, голова, или страх парализовал их.
Миссис Абрамович опять приоткрыла дверь и высунула голову в коридор:
— Ложная тревога. Ну как, дорогая, выяснили что-нибудь насчет моих кошек?
Хоуп глубоко вздохнула, стараясь унять часто стучавшее от страха сердце, и выдавила из себя:
— Нет. Никаких следов.
В глазах старой женщины промелькнуло разочарование.
— Теперь, боюсь, мне надо идти, — сухо продолжила Хоуп и, повернувшись, сунула ключ от квартиры О’Коннела в карман бушлата и быстрым шагом направилась к лестнице. Ждать лифта она не могла.
Она сбежала вниз по лестнице, согнувшись пополам, — ей необходимо было как можно скорее выйти на свежий воздух. Желудок у нее буквально скрутило. Внизу она подняла голову и опять застыла от страха, увидев в дверях вестибюля какую-то фигуру. Но это оказались два других жильца.
— Эй! — окликнул ее один из них, но она юркнула мимо и с облегчением вырвалась в холодную ночную тьму.
Она кинулась через улицу к своему автомобилю и, нестерпимо долго провозившись с ключами, плюхнулась наконец на водительское сиденье. Внутренний голос кричал ей: «Уезжай скорее! Спасайся!» Она хотела уже тронуться с места, но, подняв голову, замерла.
Напротив нее по тротуару шел Майкл О’Коннел.
Хоуп не отрывала от него глаз, пока он подходил к дверям дома, где остановился, достал ключи и, даже не посмотрев в ее сторону, открыл двери и исчез. Минуту спустя она увидела, как зажегся свет в его квартире.
Она боялась, что оставила что-нибудь в квартире не в том порядке, какой был до нее, и О’Коннел догадается, что к нему заходили. Нажав на стартер, она двинулась вперед не оглядываясь, свернула на широкую улицу и ехала до тех пор, пока не увидела место, где смогла остановиться. «Сколько времени прошло, с тех пор как я покинула его квартиру и до его возвращения? — спрашивала она себя. — Три минуты? Четыре? Пять?»
Желудок свело спазмом, порожденная страхом тошнота требовала выхода. Открыв дверь, Хоуп оставила весь «Эрл грей» миссис Абрамович в придорожной канаве.
На следующий день Скотт поднялся рано и покинул номер дешевого мотеля еще до рассвета. Когда забрезжил сумрачный свет ноябрьского утра, его автомобиль уже стоял напротив дома, где вырос Майкл О’Коннел. Выключив двигатель, Скотт приготовился ждать, ощущая в салоне дуновение зимы. Это была унылая улица — лишь ступенькой выше трейлерного парка, — застроенная неказистыми домишками, нуждавшимися в ремонте. Краска на них облупилась и слезала клочьями, водосточные трубы повисли, отцепившись от крыш, дворики перед домами были завалены сломанными игрушками, ржавеющими автомобилями и разобранными снегоходами. Наружные входные двери хлопали на ветру. Стекла во многих окнах были частично выбиты и заменены кусками толстой пластмассы. Казалось, у обитателей этих домов нет никакого будущего. Все, что им было доступно, — приобрести лотерейный билет и мечтать о мотоцикле, украсить себя татуировкой, купить ящик спиртного и надраться в субботу до бесчувствия. Интересы подростков крутились в основном вокруг хоккея и проблем с возможной беременностью, а люди постарше думали прежде всего о том, будет ли их пенсия достаточной для того, чтобы прожить на нее без талонов на льготную покупку продуктов. Это было одно из самых безрадостных мест, какие Скотту приходилось когда-либо видеть. Как и накануне у школы, он чувствовал себя здесь абсолютно лишним, чужим.