Он наблюдал за утренней суетой: детишками, торопившимися на школьный автобус, прохожими, несущими на работу судки с обедом. Когда основной поток людей схлынул, он вылез из машины. В кармане у него была пачка двадцатидолларовых купюр, значительная часть которых, как он подозревал, будет в этот день истрачена. Он направился к дому, стоявшему напротив жилища О’Коннелов.
Скотт громко постучал в дверь, не обращая внимания на доносившийся из-за нее хриплый и яростный собачий лай. Прошло несколько секунд, женский голос сердито прикрикнул на собаку, и внутренняя дверь отворилась.
— Да? — В дверях стояла женщина лет сорока в розовой кофте с логотипом фирмы, торгующей бакалейными товарами. К ее нижней губе приклеилась сигарета. В одной руке она пыталась удержать в равновесии чашку кофе, другой ухватила собаку за ошейник. — Прошу прощения, он, вообще-то, дружелюбный пес, но вечно пугает людей, прыгает и прыгает вокруг. Муж говорит, что я должна выдрессировать его, но… — Она пожала плечами.
— Не беспокойтесь, все в порядке, — сказал Скотт через стекло наружной двери.
— Вы что-то хотели?
— Я из Отдела пробации штата Массачусетс, — соврал он. — Мы проводим опрос в связи с необходимостью вынесения уголовного наказания одному парню, впервые совершившему преступление, Майклу О’Коннелу. Он жил в доме напротив. Вы его знали?
— Немного, — кивнула женщина. — В последний раз видела его года два назад. А что он натворил?
Задумавшись на секунду, Скотт ответил:
— Он обвиняется в ограблении.
— Украл что-то?
«Да, много чего», — подумал Скотт, но вслух сказал:
— Вроде того.
— И вляпался? — презрительно фыркнула женщина. — Я думала, он умнее.
— Толковый парень?
— Разыгрывал из себя толкового. Это две большие разницы.
Скотт улыбнулся:
— Как бы то ни было, нас интересует его прошлое. Мне надо будет поговорить с его отцом, но иногда соседи, сами понимаете…
Можно было не продолжать: женщина энергично кивнула:
— Я не так уж много знаю. Мы приехали сюда всего два-три года назад. А его папаша обитает здесь аж с ледникового периода. Соседи его не очень-то жалуют.
— Да? А почему?
— Он работал на верфях в Портсмуте. Произошел какой-то несчастный случай, после чего он оформил инвалидность. Говорит, повредил спину. Теперь каждый месяц получает чек от компании, от штата и от федералов тоже. Однако для человека с поврежденной спиной он перемещается что-то уж слишком шустро. Халтурит кровельщиком, что тоже довольно странно для того, кто называет себя инвалидом. Муж говорит, что ему платят «черными», без оформления налога. Я все время жду, что явится какой-нибудь налоговый инспектор и начнет приставать со своими вопросами.
— Но это не объясняет, почему к нему так относятся.
— Да просто он тупой злобный пьяница. А когда напивается, начинает скандалить. Среди ночи можно услышать, как он поносит всех самыми непотребными словами, только вот непонятно, на кого он орет, потому как рядом никого нет. Иногда выходит из своего свинарника, который он называет домом, и начинает палить куда попало из старого ружья. Вокруг ребятишки бегают, а ему хоть бы что. А однажды застрелил соседскую собаку. Слава богу, не мою. Открывает огонь без всякого повода, просто дурь на него находит. Одним словом, приятного в нем мало.
— А сын?
— Я уже сказала, что плохо знала его. Но, как говорят, яблоко от яблони… Похоже теперь, что так оно и есть.
— А что насчет матери?
— Она умерла. Я ее никогда не видела. Несчастный случай вроде бы. Некоторые говорят, что покончила с собой, а другие утверждают, что ее благоверный приложил руку. Полиция дотошно копалась в этой истории, слишком уж все было подозрительно. Но в конце концов отступилась. Не знаю, может, в старых газетах есть что-нибудь об этом. Это случилось еще до того, как мы приехали сюда.