— Так называемой «любви» О’Коннела. Он все время говорил, что любит Эшли, а между тем буквально все, что он делал, никак не назовешь проявлением любви.
— Да, на любовь это мало похоже.
— Вот именно. И это заставляет меня подозревать, что на уме у него было нечто совсем иное.
— Возможно, вы не так уж далеки от истины, — ответила она в характерной для нее загадочной манере, призванной не столько разъяснить что-либо слушателю, сколько увлечь его.
Она сделала столь частую в ее речи паузу, во время которой, казалось, собиралась с мыслями. Было ясно, что она ведет свой рассказ по строго обдуманному плану, но в чем он заключается, я не понимал. Испытывая некоторую досаду, я подумал, что она использует меня с какой-то целью.
— Пожалуй, — произнесла она медленно, — я сообщу вам имя человека, который может помочь вам. Это психолог, занимающийся случаями подобной навязчивой любви. — Она опять помолчала. — Так он это называет, хотя на самом деле на любовь это мало похоже. В нашем представлении любовь ассоциируется с розочками в Валентинов день, сентиментальными открытками, коробками шоколадных конфет в форме сердечка, купидонами с крылышками, луками и стрелами и прочей голливудской романтикой. В действительности же, я думаю, любовь имеет мало общего со всем этим. Она связана скорее с темной стороной нашей души.
— Это звучит цинично, — заметил я, — и беспощадно.
— Да, наверное, — улыбнулась она. — Когда встречаешь человека вроде О’Коннела, твои представления о том, что такое счастье, волей-неволей меняются. Я уже говорила, он заставлял многое пересмотреть.
Она покачала головой, затем выдвинула ящик стола, порылась там и достала листок бумаги и карандаш.
— Поговорите с этим человеком, — сказала она, написав имя. — Объясните ему, что это я вас послала.
Она откинула голову назад и рассмеялась, хотя поводов для этого не было никаких.
— И передайте ему также, что, с моей точки зрения, всякие конфликты интересов и врачебная тайна — это не препятствие. Хотя нет. — Она быстро написала что-то на листочке. — Лучше я скажу ему об этом сама.
16
Гордиевы узлы
Эшли отошла от окна с осторожностью, которая в последние две недели стала для нее уже привычной. Она не знала, что происходит с тремя близкими ей людьми, так как была целиком поглощена собственными переживаниями, — она почти постоянно чувствовала, что за ней следят. Но всякий раз, когда ее охватывало это ощущение, никаких реальных поводов она не видела. Когда она внезапно оборачивалась по дороге в университет или на работу, то натыкалась лишь на неприятно удивленные взгляды идущих сзади людей. У нее вошло в привычку заскакивать в вагон метро в последний момент перед тем, как двери закрывались, и внимательно разглядывать всех пассажиров, словно пожилая дама, читающая «Бостон геральд», или рабочий в потрепанной шапочке команды «Ред сокс» могли оказаться ловко замаскировавшимся О’Коннелом. Дома она подкрадывалась к окну и внимательно оглядывала улицу в обоих направлениях. Перед выходом из дому она прислушивалась, не раздастся ли какой-нибудь подозрительный шорох за дверью. Она старалась всякий раз менять маршрут, даже направляясь в ближайший магазин или аптеку. Она купила телефон с определителем вызывающего абонента и расспрашивала соседей, не замечали ли они чего-либо необычного и не видели ли около дома парня с внешностью Майкла О’Коннела. Однако никому из них не попадались молодые люди, которые вели бы себя подозрительно.
Но чем больше Эшли убеждала себя, что преследование ей только мерещится, тем сильнее она ощущала, что О’Коннел где-то рядом.
Не было никаких несомненных доказательств его присутствия, но тысяча мелочей указывала на то, что он не хочет оставить ее в покое. Однажды, вернувшись домой, она обнаружила, что кто-то нацарапал на ее дверях букву «X» перочинным ножом или просто ключом; в другой раз ее почтовый ящик был открыт, а все присланные ей счета, рекламные проспекты, каталоги и прочая макулатура были разбросаны по всему вестибюлю.
Вещи на ее рабочем месте в музее стали менять свои места. Сегодня телефонный аппарат находился справа от нее, завтра — слева. Однажды утром она обнаружила, что заперт верхний ящик ее письменного стола. Сама она никогда его не запирала, потому что в нем не было ничего ценного.