Скотт закончил письмо к профессору Бэррису и внимательно перечитал его. В письме он называл происшедшее «мистификацией», стремясь представить это как хитроумную студенческую шутку.
Только шутка в данном случае была совсем не забавной.
Единственным положительным моментом в составленном со всей возможной осторожностью послании Скотта была его рекомендация присмотреться к работам Луиса Смита. Скотт надеялся, что Бэррис сможет оказать содействие молодому человеку в его научной карьере.
Подписав письмо, он отправил его. После этого вернулся домой и, усевшись в старое потрепанное кресло с подголовником, задумался о том, что обрушилось на его голову. Он сомневался, что одного его письма, каким бы убедительным оно ни было, хватит, чтобы снять с него все подозрения. А в конце недели к нему еще должен был нагрянуть этот любопытствующий газетный репортер. Скотт подумал, что в ближайшем будущем ему придется защищать свое доброе имя. То, что обвинение было неправдоподобным, неосновательным, не имело почти никакого значения. Кто-то где-то все равно поверит всему этому.
Это выводило Скотта из себя; он сидел, сжимая кулаки, а в голове его отдавался болью вопрос: «Кто это сделал?» Если бы он знал, что Салли и Хоуп в это время бьются над тем же самым вопросом, ответ был бы очевиден. Но обстоятельства складывались так неудачно, что каждый из них мучился в одиночку.
Закончив работу, Эшли собирала свои вещи, чтобы идти домой, но тут заметила, что в нескольких футах от нее маячит фигура заместителя директора музея.
— Эшли, — произнес он напыщенно, отводя взгляд, — мне надо с вами поговорить.
Она отложила сумку и послушно последовала за ним в его кабинет. Опустевший музей, по которому разносилось гулкое эхо их шагов, вдруг напомнил ей склеп. Тени накрыли развешенные полотна, коверкая изображение, искажая краски.
Заместитель директора сел за свой стол и указал Эшли на стул. Сделав паузу, он поправил галстук, вздохнул и посмотрел ей в лицо. Время от времени он нервно потирал руки.
— Эшли, к нам поступили жалобы на вас.
— Жалобы? Какого рода?
Вместо ответа, он спросил:
— У вас были в последнее время какие-нибудь неприятности?
Разумеется, неприятности у нее были, но Эшли не хотела посвящать начальника во все детали своей личной жизни без особой необходимости. Она считала его пронырливым, неискренним человеком. Он жил в Сомервиле с женой и двумя маленькими детьми, и это не мешало ему увиваться за каждой новенькой молодой сотрудницей.
— Да нет, все как обычно. А почему вы спрашиваете?
— Значит, — произнес он медленно, — все в вашей жизни нормально? Ничего нового?
— Я не вполне понимаю вас.
— Ваши взгляды, ваше мировоззрение не претерпели в последнее время каких-либо радикальных изменений?
— Мои взгляды — это мои взгляды, — ответила она. — Какие были, такие и остались.
Он опять сделал паузу.
— Я боялся такого ответа. Я не очень хорошо знаю вас, Эшли, так что, наверное, ничто не должно меня удивлять. Но я вынужден заявить… — Он замолчал. — Нет, я скажу по-другому. Вы знаете, что все мы в музее стараемся относиться терпимо ко взглядам и мнениям других людей, как и к их образу жизни. Мы не хотим выступать в роли судей. Но все же есть границы, которые никто не может переступать, вы согласны?
Эшли решительно не понимала, к чему он клонит, но, кивнув, произнесла:
— Ну конечно. Какие-то границы должны быть.
У заместителя директора был одновременно расстроенный и сердитый вид.
— Вы в самом деле думаете, что холокоста не было? — бросил он, подавшись вперед.
Эшли резко выпрямилась:
— Что-что?
— Никто на самом деле не убивал шесть миллионов евреев, это пропагандистская утка?
— Что это значит?
— Негры и монголоиды — это низшие расы, они недалеко ушли от диких животных?
Эшли была настолько ошарашена всем этим, что не могла выдавить из себя ни слова.
— Правда ли, что евреи управляют ФБР и ЦРУ? И является ли чистота расы главной проблемой, стоящей сейчас перед нацией?