Тензан оглядел небольшой зал заседаний.
— Я почему принимаю вас в таком месте… мне хотелось ввести вас в курс текущих событий, но без посторонних ушей.
Йокогава удивленно посмотрел на мэра. Тот сказал: «Дайте же мне объяснить», — но вместо объяснений затянул длиннейшую речь о принятых мерах по уменьшению государственного контроля за банковскими операциями и об изменении образа мышления муниципальных служащих. Лучшим средством для этого мэр полагал объединение служащих путем постановки перед ними общей, единой цели. Первым делом, считал Тензан, нужно улучшить межведомственные связи. Как и вчера на пресс-конференции, он говорил глухим, чуть хрипловатым голосом. Одних сильно раздражала такая манера его речи, других же приводила в восторг, так как в ее простоте кому-то виделась своего рода честность. Йокогава не стал вдаваться в глубокий анализ особенностей модуляции; ему хотелось поскорее услышать суть.
— Как только мы начали добиваться реального прогресса в отношениях, появились и результаты. После пресс-конференции я подумал о проблеме мусора и сточных вод на территории их лагеря. Я пустил пробный шар и переговорил с командующим Корпусом насчет допуска нашего персонала, который способен решить создавшуюся проблему.
Каждый раз, когда мэр поворачивался на стуле, пружины скрипели и стонали.
— Мы заключим подряды на вывоз мусора и прием сточных вод, причем заниматься этим вопросом будут специалисты не ниже среднего звена. Наше сотрудничество должно быть спокойным, без эксцессов. Корейцы, как вы знаете, не очень-то терпимы, так что может случиться всякое. Мне пришлось буквально заставить себя просить старших сотрудников помочь в этом вопросе — у них ведь тоже есть семьи… Но дело в том, что пятьсот человек производят огромное количество отходов и канализационных стоков, и если этим вопросом не заняться, то возникнет опасность эпидемии. А кроме того, нам придется где-то размещать и эти сто двадцать тысяч солдат, которые, как говорят, уже на пути в Фукуоку. Мы не хотели бы, чтобы корейцы просто так присваивали себе землю и здания, и уж тем более не хотелось бы, чтобы они бесконтрольно рассеялись по всему городу. И тут мне в голову пришла идея, как заставить их осесть на рекультивированном участке в Одо — помните, там такой огромный пустырь рядом с бывшей начальной школой? Но нам потребуются специалисты для того, чтобы подготовить участок и сделать его пригодным для проживания. Сначала я обратился к Оноэ Чикако, которая до этого работала в управлении портом. Она прекрасный специалист и даже немного говорит по-корейски. Конечно, сначала она несколько опешила от моего предложения, но мне удалось убедить ее. Ну, уж если женщина согласилась, то убедить мужчин будет куда как проще. Но вот что получилось: со вчерашнего дня в лагере ЭКК побывало в общей сложности восемь наших служащих. До меня дошла информация, что они буквально из кожи вон лезли, чтобы угодить корейцам, и даже выходили за рамки своих служебных инструкций. Что ж такое делается-то, а?
Тензан умолк, почесал подбородок и выпрямился на стуле, расправив плечи. Йокогава тоже слышал о том, как некоторые сотрудники мэрии отправлялись в корейский лагерь с видом мучеников первых веков христианства, но спустя некоторое время вовсю улыбались боевикам, словно старинные друзья. Вероятно, это классическое проявление стокгольмского синдрома. Впрочем, у Йокогавы не было сейчас времени размышлять на эту тему, и он нетерпеливо посмотрел на часы. Но Тензан, похоже, не спешил. В углу что-то зажужжало — вероятно, муха. В помещении стоял запах табачного дыма, из кондиционера капало. Все выглядело так, словно не ремонтировалось годами. Снаружи здание мэрии выглядело настоящим дворцом, но внутри налицо были все последствия бюджетного кризиса. В зале не было особенно жарко, но на лбу мэра блестели капельки пота. Йокогава обратил внимание, что с потом смешивалось что-то черное, вероятно, потекла краска для волос. Тензан явно чувствовал себя не в своей тарелке. Его руки, упиравшиеся в колени, дрожали. Мэр несколько раз моргнул, словно у него были воспалены глаза. Йокогава понял, что у Тензана было нечто большее, чем просто желание рассказать ему о неважных, в сущности, вещах, и мэр делал над собой форменное усилие, хотя находился уже на грани нервного срыва.