Когда курица согрелась, он отложил половину на отдельную тарелку для Хино, а свою порцию съел с намазанным маргарином хлебом. Вымыв горшочек, он решил сходить в лесной храм к Синохаре. Ему показалось, что на улице довольно тепло, и достаточно будет одной рубашки, хотя, сидя в комнате без окон, трудно быть уверенным в погоде. На всякий случай Татено решил накинуть куртку. Ибо первое, что усваиваешь, живя с бездомными или путешествуя на товарных поездах, — хуже человеческой жестокости только холод. В теплую погоду можно скинуть с себя лишнее, но если нечего надеть при морозе, то и помереть недолго. Прошлой зимой в парке Рёкюти прямо у него на глазах насмерть замерз человек.
Татено надел рюкзак с бумерангами и направился к выходу. Проходя мимо ванной, он едва не столкнулся с Хино. Парень только что умылся и все еще протирал волосы полотенцем. Татено сказал ему, что оставил еду на столе, и тот молча кивнул.
Проходя по коридору, Татено окинул взглядом оштукатуренную дверь в комнату Синохары, расположенную напротив туалета. На двери от руки по-английски, по-японски и по-китайски было выведено: «Эта дверь закрыта постоянно». Комната, в которой спал Синохара, была такой же узкой, как и их с Хино, но в распоряжении Синохары было еще шесть таких же, где он держал свою прыгающую и ползающую живность. Синохара говорил, что эти комнаты просто идеальны для его питомцев — отсутствие окон устраняет риск побега, да и проще следить за температурой и влажностью воздуха. В каждой комнате было достаточно места для двух рядов террариумов, а ниша посредине стены подходила для хранения инвентаря.
Однажды Синохара провел для Татено экскурсию по своим владениям. В одной из комнат было устроено что-то вроде теплицы, сделанной из широких стеклянных панелей. Теплица служила для разведения ядовитых лягушек-древолазов. Тут их было до кучи — от маленьких, что могли поместиться на кончике пальца, до огромных, размером с кулак. Все удивительно красивы — отсвечивали металлическим блеском, словно корпуса «феррари» и «ламборгини». Синохара пояснил, что в неволе эти лягушки теряют свой яд, однако у себя на родине, в лесах Центральной и Южной Америки, они куда более смертоносны, чем королевская кобра.
— Обычно от них мало шума, — сказал Синохара, — но в брачный период, когда они начинают петь одновременно, это что-то волшебное. Напоминает звон хрустальных колокольчиков.
В другой комнате содержались тараканы. Вырастая, они становились такими длинными и толстыми, что по размерам их можно было сравнить с рукой младенца. Одного взгляда на этих монстров с члененным брюшком, словно разделенным на секции, было достаточно, чтобы вызвать у Татено приступ тошноты. Вид назывался мадагаскарский гигант; крыльев у них не было, и они умели шипеть. Синохара сказал, что такие тараканы стоят приличных денег, а покупают их в качестве корма для араван или других крупных тропических рыб. Но больше всего Татено впечатлили сороконожки. Он таких и не видел ни разу в жизни. Одну, темно-красного цвета, даже с виду очень ядовитую, Синохара представил, как «злобную маленькую присоску». Он объяснил, что, этот вид многоножек, живущих на Гаити, способен прыгать высоко вверх, атакуя все, что шевелится. Потом Татено увидел мокрицу: в свернутом положении эта зараза напоминала теннисный мяч. Раскрываясь, она высовывала наружу панцирные членики темно-коричневого цвета, напоминающие шипы. Татено чуть не задохнулся от отвращения, увидев, как они двигаются, причем каждый щетинился тоненькими подвижными волосками. Синохара же, как ни в чем не бывало, посадил тварь себе на руку и стал нежно шептать ей, словно сюсюкался с новорожденным младенцем:
— Дай-ка мне посмотреть, как ты умеешь сворачиваться в мячик… Славный мальчик! А теперь давай вы-ы-ытянемся…