Каваи хотелось бы обсудить многие вопросы, и в первую очередь о возможности восстания в рядах Народной армии КНДР, особенно в таком подразделении, где служил лидер «повстанцев». Но его никто ни о чем не спрашивал, а высказывать свое мнение «с места» здесь было запрещено. Поэтому ему оставалось сидеть в компании референтов, которых набилось в комнату человек тридцать. Клерки в аккуратных костюмчиках без конца вели телефонные переговоры; иногда их подзывали к столу, и они шептали на ухо своему боссу поступившую информацию. Безусловно, они были профессионалами, но по заведенным порядкам должны были держать свое мнение при себе. Вот когда совещание закончится и они вернутся на свои рабочие места, тогда еще допускалось дать свои комментарии начальству, да и то после бесконечных предисловий вроде: «Прошу прощения за назойливость» или «Приношу свои извинения, что осмеливаюсь говорить, но дело в том…»
В комнату зашел молодой чиновник и доложил, что его атакуют журналисты с требованиями объяснить, почему до сих пор не опубликовано официальное заявление о террористической атаке. Всех беспокоило отсутствие каких-либо комментариев от главы правительства, но проблема заключалась в том, что премьер-министр находился в вертолете и не имел возможности обратиться к нации, а что касается секретаря, то у него не было достаточно информации для принятия каких-либо решений. Выступить в качестве представителя правительства не мог и Ямагива — у него просто не было таких полномочий.
— Скажите журналистам, что, когда случилось 11 сентября, президент США тоже не делал никаких официальных заявлений до следующего дня! — рявкнул Ямагива на чиновника.
Поступило сообщение, что премьер добрался до военной базы рядом с Мориокой, это означало, что в Токио он будет через два часа.
— Два часа… — пробормотал Каваи, вытаскивая из кипы приготовленных документов карту Корейского полуострова. И все-таки зачем захватившие стадион в Фукуоке потребовали отключить систему противовоздушной обороны именно на два часа? Эта мысль не оставляла его с самого начала, но теперь Каваи понял, что ответ на этот вопрос близок.
Шум нарастал.
— Как, черт побери, мы можем проверить заявление КНДР, что это повстанческая группа?! — вопрошал Ёсидзаки Кацураяма. — Позвони-ка в Пекин или Пхеньян!
Всегда, стоило случиться международному инциденту, виноватыми оказывались служащие Министерства иностранных дел. Когда все было более или менее нормально, их обвиняли в некомпетентности, а в критических ситуациях о них просто вытирали ноги. В каком-то смысле это отношение было обоснованным, хотя в японском МИДе служило много талантливых людей. Просто, если дипломаты давали маху, страна сразу оказывалась перед угрозой войны.
— Мы постоянно на связи с посольством Северной Кореи в Пекине, а до Пхеньяна напрямую дозвониться нельзя, — спокойно ответил Ёсидзаки.
— А что, если запросить Ассоциацию корейских переселенцев? — поднял бровь Кацураяма.
— Они удивлены произошедшим не меньше нашего.
Ассоциация, которую в Японии называли «негласным посольством КНДР», уже осудила захват стадиона, назвав его «возмутительной террористической атакой, совершенной предателями из числа офицеров Народной армии, которые поставили перед собой цель дестабилизировать положения в Республике».
Кацураяма как сотрудник Службы безопасности НПА, по всей вероятности, был хорошо информирован. Но можно было предположить, что Северная Корея не доверяет своим соотечественникам, оказавшимся за рубежом. Откуда им знать про «предателей-офицеров»? Это их собственные выводы?
После телефонного разговора Цубои с премьер-министром было принято решение, что полиция Осаки немедленно направит в Фукуоку специальную штурмовую группу. Каваи призадумался — насколько хорошо члены правительства и руководство НПА осведомлены о Силах специального назначения КНДР? Спецназ, в отличие от основных частей Народной армии, всегда был на особом положении. Точные сведения о численности спецназа заполучить было невозможно, но поговаривали, что их не менее ста — ста пятидесяти тысяч человек. Для сравнения, американские «зеленые береты» насчитывали в своих рядах около пятидесяти тысяч. Восьмой корпус спецназа считался элитой. В спецназ попадали, как правило, дети элиты. Они получали хорошее жилье, первоклассное медицинское обслуживание и отличное образование, что способствовало укреплению преданности по отношению к Ким Чен Иру.