Фатма не улыбнулась. Но в груди на секунду стало теплее: юмор — это тоже оружие. Особенно когда вокруг слишком много людей, готовых говорить только правильные слова.
Она снова прочла письмо. Потом аккуратно сложила.
— Хорошо, — сказала она ровно. — Значит, мне нужно показать свою нужность. Не слезами. Делом.
Она повернулась к Неше-хатун.
— Позови Мустафа-эфенди. И писца.
Писец Мехмед оказался молодым — слишком молодым для той роли, которую ему дали. Лицо гладкое, глаза осторожные. Он держал дощечку и перо так, будто боялся уронить даже воздух.
Фатма посмотрела на него внимательно.
— Ты умеешь писать красиво?
— Да, султаным.
— Тогда пиши так, чтобы у валиде не заболели глаза, — спокойно сказала она.
Керим-ага тихо хмыкнул.
Мехмед покраснел и поклонился.
Мустафа-эфенди вошёл следом и, не теряя времени, протянул список порта. Бумаги пахли солью и грязью — их держали руками, которые не знают мыла каждый час.
Фатма пролистала список. Имена, род занятий, связи, кто кому брат, кто чей кум, кто у кого в долгу. Она читала быстро, цепко, как читала когда-то договоры в своём прошлом.
— Здесь, — она ткнула пальцем. — Этот человек. Портовый чиновник. Почему он отмечен отдельно?
Мустафа-эфенди сглотнул.
— Он… близок к людям Порты, султаным. Через него идут разрешения.
— Значит, через него идут и слухи, — сказала Фатма.
Она подняла глаза.
— А теперь слушайте меня внимательно. Мы будем писать ответ валиде. Но писать будем так, чтобы он работал и на неё, и на меня.
Хасан-ага чуть наклонился — знак внимания.
Керим-ага закатил глаза.
— Я люблю, когда письма становятся оружием.
Фатма сделала паузу в одно дыхание.
— Мехмед, пиши.
И начала диктовать.
Она говорила мягко, как положено. С благодарностью. С молитвами. С уважением. Но между строк она вложила главное:
Она хочет жить в тишине — но при этом уже занялась делами имения. Она обеспечит порядок на землях, чтобы налоги и поставки шли без перебоев. Она уже начала заботу о вдовах и бедных женщинах, чтобы “имя падишаха и валиде было благословенно в устах народа”. Она готова отправлять в Стамбул часть дохода в виде подарков — не денег, а товаров: масло, ткани, специи, мыло.
Она не просила.
Она предлагала выгодное.
И самое важное — она упомянула, что корабль и склады могут быть полезны для Порты “в текущие времена”, если возникнет нужда в быстрой доставке.
Мустафа-эфенди, слушая, всё больше выпрямлялся. Он понимал: это не вдова. Это администратор имперского масштаба.
Керим-ага шепнул Эстрее, которая как-то незаметно появилась у дверей (она, похоже, чувствовала, где происходит интересное):
— Видишь? Она даже письма продаёт.
Эстрея усмехнулась.
— Не продаёт. Инвестирует.
— Ты тоже инвестируешь?
— Я инвестирую в тех, кто выживет.
Фатма повернула голову.
— Дона Эстрея, вы подслушиваете?
— Я слушаю, — невинно сказала торговка. — Подслушивают те, кто боится. Я просто пользуюсь ушами.
Керим-ага фыркнул.
— Уши у тебя слишком длинные.
— А у тебя слишком острый язык.
— Это потому что у меня нет другого оружия.
— О, не прибедняйся, — сладко улыбнулась Эстрея. — У тебя есть взгляд, которым можно испортить молоко.
Хасан-ага кашлянул — сухо, предупреждающе.
Фатма подняла руку.
Тишина.
— Мне нравится, что вы оба живые, — сказала она спокойно. — Но если вы будете мешать мне думать — я найду вам работу на кухне. Вместе.
Керим-ага побледнел.
— Султаным, это жестоко.
— Я и есть жестокая, — ответила она без эмоций.
Эстрея рассмеялась, но смех её был уважительным.
Когда письмо было закончено, Фатма поставила точку — и почувствовала странное удовлетворение. В XXI веке она бы отправила это письмо электронно и забыла. Здесь каждая бумага была как шаг по тонкому льду.
Она дала знак Хасану-аге.
— Пусть оно уйдёт утром. Через надёжного гонца.
Хасан-ага кивнул.
— Есть один, султаным. Не ваш, не дворца. Его покупают все, но он продаёт только скорость. Он надёжен.
Фатма чуть улыбнулась уголком губ.
— Скорость — это тоже товар.
После письма она приказала принести ей всё, что связано с её личными драгоценностями и приданым.
Сундук поставили на ковёр, открыли. Внутри — украшения, ткани, печати, кольца, браслеты, серьги, ожерелья. На свету золото блестело тёпло, мягко. Камни — глубоко, как вода.
Фатма не ахнула. Не улыбнулась.
Она смотрела как хозяйка, оценивающая ресурсы.
Неше-хатун дрожала — не от страха, от ожидания: прежняя Фатма могла быть жадной, нервной, капризной. Новая — непредсказуема.
— Это всё моё? — спросила Фатма.
— Да, султаным… — прошептала Неше-хатун. — Всё, что осталось после браков.
Фатма кивнула.
— Часть уйдёт на благотворительность, — сказала она.
Неше-хатун застыла.
— Султаным?..
— Да. Я хочу, чтобы о моём доме говорили “она справедливая”. Не “она богата”.
Керим-ага тихо пробормотал:
— Богатая тоже неплохо.
Фатма повернула голову.
— Ты хочешь стать бедным?
— Нет, султаным.
— Тогда молчи.
Эстрея тихо прыснула.
Потом она приказала позвать трёх людей отдельно — так, чтобы они не пересеклись: Айше, Зейнеп и Сафие.
Она хотела увидеть лица шпионов.
Айше пришла первой. Руки в муке, запах кухни, глаза бегают.
Фатма смотрела на неё спокойно.
— Ты пишешь в хлебе?
Айше побледнела так, что мука на её руках стала выглядеть как пепел.
— Султаным… я…
— Я не спрашиваю “почему”, — сказала Фатма. — Я спрашиваю: ты будешь писать то, что я скажу?
Айше дрожала.
— Да, султаным… да…
— Хорошо. Тогда завтра ты напишешь: “Султаным занялась вдовами и баней, молится и не думает о дворце”. И добавишь: “она спокойна”.
Айше кивнула, почти плача.
Фатма отпустила её жестом.
Зейнеп пришла второй. Она старалась улыбаться, но в глазах был страх.
Фатма сказала мягко:
— Ты любишь говорить в бане?
— Султаным… я просто…
— Завтра в бане ты скажешь: “Султаным стала ещё более богобоязненной”. И что она хочет построить школу для детей на своих землях. И что она будет посылать подарки валиде.
Зейнеп замерла.
— Школу?..
— Ты удивилась? — спокойно спросила Фатма.
Зейнеп быстро опустила глаза.
— Нет, султаным.
— Тогда говори это, — сказала Фатма. — И слушай, кто будет недоволен.
Это было важно: шпионка должна приносить не только информацию наружу, но и информацию внутрь.
Сафие пришла последней. Тихая. Глаза опущены. Движения осторожные.
Фатма посмотрела на неё долго.
— Кому ты служишь?
Сафие молчала.
Фатма не повысила голос. Просто сделала паузу — то самое одно дыхание, которое давило сильнее крика.
— Валиде, — прошептала Сафие.
— Хорошо, — сказала Фатма. — Скажи валиде, что я благодарна. И что я хочу покоя. И что я буду полезной. И ещё… — она наклонилась чуть вперёд. — Скажи ей, что я не люблю, когда меня трогают.
Сафие дрогнула.
— Султаным?..
Фатма улыбнулась уголком губ.
— Пусть валиде поймёт, что я не ребёнок.
Сафие ушла, почти бегом.
Керим-ага посмотрел ей вслед и тихо сказал:
— Она побежит как курица, которой показали нож.
Эстрея хмыкнула:
— Курице нож не показывают. Курицу режут.
Керим-ага вздохнул.
— Вот потому ты мне и не нравишься.
— А ты мне нравишься, — сладко сказала она. — Ты честный. Это редкость среди евнухов.
— Я не честный. Я просто устал врать.
Фатма слушала их и думала: Эти двое — моя будущая музыка. Пусть спорят. Пусть язвят. Пока они язвят — они живые. А живые люди сильнее.
Когда все ушли, она осталась одна на несколько минут.
И впервые за сутки позволила себе тихо, почти ласково вспомнить Кёсем.
Если бы ты была жива…
Если бы я могла увидеть тебя — не как легенду, не как портрет, не как образ из сериала… а как женщину.
Ей хотелось бы спросить у неё:
как ты выбирала людей?
как ты понимала, кто предаст?
как ты решала, кого убить, а кого оставить?
Но Кёсем уже не ответит.
Осталась только эпоха. И её правила.
Фатма медленно разгладила рукав у запястья.
Ладно. Тогда я буду Кёсем для самой себя.
И в эту секунду она вдруг услышала далёкий гул моря, как будто оно напомнило: “не забывай меня”.
Она улыбнулась шире, чем позволяла себе раньше.
— Завтра, — прошептала она, — я начну строить свой круг.
И в этом “завтра” уже пахло не только жасмином.
В нём пахло смолой, солью, железом и шёлком.
Пахло будущим.