Через несколько месяцев добавился итальянский — потому что торговля, Венеция, договоры, порты, маршруты. Потому что ей нравилась мысль, что она понимает не только «кто кого любил», а «кто кому продавал и почему». Она всегда смотрела на мир через экономику — и это было её спасением.
Третьим она выбрала арабский. Не потому, что «красиво звучит», а потому что это ключ. К религии, к науке, к письму, к людям, которые считали себя хозяевами мира задолго до Европы. И Фаина, упрямая, как все женщины, пережившие потерю и не сломавшиеся, решила: если уж учиться — то серьёзно.
Она стала ходить на занятия, на встречи клубов, на лекции. И там — среди людей, которые тоже «болели» историей, — у неё появились новые друзья.
Марина — юрист с холодной улыбкой и коллекцией восточных украшений, которая могла спорить о праве наследования в Османской империи так, как другие спорят о рецепте борща.
Игорь — высокий, смешливый, увлечённый реконструктор, который шил костюмы сам и умел объяснить, чем отличается исторический кафтан от кинематографического «фантика». Он постоянно смеялся над сериалом, но цитировал османские титулы без запинки.
Аня — музейный сотрудник, тихая, внимательная, с глазами человека, который умеет рассматривать ткань так, как будто это карта чужой судьбы. Она однажды сказала Фаине: — Тебе бы в это время. Ты бы там не пропала.
Фаина тогда подняла взгляд и резко, почти машинально, разгладила рукав у запястья — жест, который появлялся, когда её трогали за живое.
— Я бы там… — она усмехнулась. — Я бы там была очень быстро мёртвая. Потому что мне бы захотелось всё исправить.
Она сказала это легко, но внутри подумала другое: я бы там была счастлива хотя бы потому, что там всё понятно. Правила жестокие — но честные. Не как у нас: улыбаются, пока режут по чуть-чуть.
В их компании не было истеричных «ах, я хочу в гарем». У них были обсуждения ткани, лекции о кухне, споры о налогах, разговоры о том, сколько стоит власть и сколько стоит жизнь женщины в мире, где её судьбу можно подписать одним приказом. Они встречались иногда в кофейнях, иногда — у кого-то дома, а иногда — на реконструкциях.
И вот однажды — в конце осени, когда Балтика уже стала стальной и ветер гнал по набережной тонкую морось — их клуб устроил вечер «Османский двор».
Фаина готовилась к нему с той сосредоточенной тщательностью, с которой другие готовятся к свадьбе. Она не любила халтуру. Если уж надеть платье, то так, чтобы швы были правильные, чтобы украшения не выглядели дешёвым блеском, чтобы ткани не кричали «карнавал».
Она стояла перед зеркалом и смотрела на себя, приподняв подбородок. Волосы уложены волнами, в ушах серьги с зелёными камнями, на шее — тонкая цепь. Платье — глубокого цвета морской волны, с вышивкой, которую Игорь помог подобрать по мотивам музейных образцов. Не слишком открыто, не слишком закрыто. Статусно.
— Ты красивая, — сказала Марина, поправляя на ней украшение. — В любой эпохе.
— В любой эпохе меня бы попытались пристроить, — ответила Фаина и улыбнулась только уголком губ.
— Тебя? — Марина фыркнула. — Тебя бы никто не пристроил. Ты сама кого хочешь пристроишь.
Фаина хотела пошутить, но вдруг ощутила, как в груди кольнуло — воспоминание о том, как когда-то муж смотрел на неё точно так же, как Марина сейчас: с уважением, с лёгкой улыбкой, с уверенностью, что она справится со всем.
Она вдохнула и на секунду прикрыла глаза.
Хватит.
Она не любила, когда прошлое пыталось присесть рядом и взять её за руку.
Вечер проходил в большом зале, где на стенах висели ткани и ковры, а на столах стояли блюда, приготовленные по старым рецептам. Корица, гвоздика, тмин, сладость мёда — всё смешивалось в воздухе. Музыка была негромкой, люди говорили чуть тише, чем обычно, будто действительно боялись нарушить невидимый этикет.
Фаина шла по залу уверенно, но внутри всё равно была та самая тихая дрожь радости. Не детской — взрослой, осознанной. Радости от того, что она снова чувствует вкус жизни. От того, что она снова в обществе. От того, что её глаза горят не от слёз, а от интереса.
Игорь подошёл к ней, поклонился преувеличенно низко. — Фатма-султан, ваше присутствие делает этот зал слишком бедным для ваших украшений.
— Бедным делает твой язык, — ответила она и подняла бровь.
Он рассмеялся. — Ты опасная.
— Я просто взрослая, — сказала Фаина, и это прозвучало почти как предупреждение.