Фатма шла обратно к дому так, будто ничего особенного не произошло.
Так и должно было выглядеть со стороны: вдова султанской крови прошлась по пристани, поговорила с капитаном, посмотрела на склады — и вернулась в свои сады. Спокойно. Мягко. Величественно.
Но внутри у неё всё ещё звенела та тонкая струна напряжения, которая появляется, когда в пространство входит сила, не подчинённая твоим правилам.
И она не могла решить, что сильнее: удовольствие от вызова или осторожность.
По дороге домой запахи менялись, как слои на платье.
Соль и смола оставались на краю сознания. Потом приходила улица — сладость сиропа, жар от печей, рыба, пот людей. Потом — сад: жасмин, влажная земля, тень гранатовых деревьев.
И когда она вошла в прохладную галерею дома, воздух будто стал плотнее и чище — как будто камень сам фильтровал всё лишнее.
Хасан-ага шёл рядом молча, но она чувствовала: он напряжён.
Керим-ага, наоборот, начал говорить сразу, как только они миновали ворота — громко, театрально, как человек, которому нужно разрядить обстановку словами.
— Султаным… я вынужден сообщить, что у меня сегодня случилось два приступа: один — от страха, второй — от того, что вы улыбнулись мужчине.
Фатма не повернула головы.
— Я не улыбалась.
— Это хуже, — вздохнул Керим-ага. — Вы делали вид, что не улыбались. Это уже почти убийство.
Дона Эстрея шагала рядом, мягко покачивая корзиной с товарами, будто она просто прогуливается, а не участвует в зарождении политического союза.
— Он говорит так много, потому что боится тишины, — сказала она на ладино. — Habla para no pensar.
(Он болтает, чтобы не думать.)