Выбрать главу

— Пусть войдёт, — сказала она спокойно.
Керим-ага тут же прошептал Эстрее:
— Видишь? Я говорил. Тишина — это всегда перед бурей.
Эстрея хмыкнула:
— Иногда буря — это просто хороший повод поднять цену.
— Ты даже бурю продаёшь.
— Конечно. Я торговка.
Человек кади оказался сухим, аккуратным, в чистой одежде, с лицом, на котором написано: “Я привык, что меня боятся”. Он поклонился, но взгляд держал уверенно.
— Султаным, — произнёс он. — Кади города приветствует вас. И напоминает, что все корабли, прибывающие в порт, должны иметь знаки происхождения и разрешение на торговлю. Особенно… — он сделал паузу, — корабли без флага.
Фатма поняла всё сразу.
Это не забота о порядке.
Это попытка проткнуть её новую ситуацию, пока она ещё не укрепилась.
Она улыбнулась мягко.
— Передайте кади, что я благодарю за заботу о порядке. И что порядок на моём берегу будет соблюдён.
Посланник кади прищурился.
— Тогда… султаным не возражает, если кади пришлёт людей для проверки корабля?
Вот оно.
Если люди кади поднимутся на корабль Хюсейна — это будет сигнал. Провокация. Крючок.
Фатма не изменилась в лице.
Она только сделала паузу — одно дыхание. Два.
И сказала ровно:
— Кади может прислать людей для проверки моих складов, если хочет. Но корабли в море — это не его дело. Это дело Порты и капитанов.
Посланник нахмурился.
— Но это в пределах города…
Фатма наклонилась чуть вперёд. Голос её стал тише, но в этой тишине появилось давление.
— Вы забываете, что я — дочь султанского дома. И мой берег — не лавка, где можно кричать. Передайте кади: пусть занимается судом. А море оставит морю.
Посланник побледнел.
Он понял, что переборщил.
Поклонился ниже и ушёл.
Как только он исчез за занавесью, Керим-ага выдохнул так громко, будто только что держал дыхание всю свою жизнь.

— Султаным… я вас обожаю. Вы только что ударили его по голове словами так, что крови не видно.
Эстрея улыбнулась.
— Это лучшее убийство.
Хасан-ага посмотрел на Фатму внимательнее.
— Вы понимаете, султаным, что теперь кади будет искать поддержку выше?
— Пусть ищет, — сказала она спокойно. — Чем выше он поднимется, тем больше людей увидит, что он лезет туда, куда ему не надо.
Фаина внутри отметила с иронией:
Боже… в XXI веке я бы писала жалобу в администрацию порта. Здесь я “пишу” угрозой статуса. Отличная бюрократия, правда.
Она поднялась.
— Мустафа-эфенди, — сказала она, — завтра утром начнём баню для вдов. Пусть в городе заговорят не о корабле без флага, а о том, что Фатма заботится о людях.
Она повернулась к Неше-хатун, которая стояла в тени.
— Выбери женщин. Тех, кто умеет держать язык, но слышит чужие.
Неше-хатун кивнула.
— Поняла, султаным.
Эстрея вмешалась:
— И пусть они расскажут, что султаным посылает подарки валиде. Женщины любят такие истории. Это звучит, как будто вы правильная.
Керим-ага фыркнул:
— А она не правильная.
Эстрея посмотрела на него.
— Она умная. Это лучше.
Когда Фатма вернулась в дом, день уже стал жарче. Камень под ногами нагрелся. В комнатах пахло свежестью — служанки брызгали розовой водой на ковры, проветривали занавеси, ставили кувшины с прохладной водой.
Она шла по галерее и рассматривала дом иначе.
Не как место, куда она попала.
Как место, которое она перепишет под себя.
Вот здесь можно поставить отдельный стол для лекаря.
Вот здесь — маленькую комнату для вдов, чтобы им было куда прийти.
Вот здесь — склад для мыла и масла.
Вот здесь — место для школы, если она решит начать хотя бы с письма и счёта.
Ирония снова поднялась в груди:
Ага. Ты попала в XVII век и первым делом строишь социальный проект. Фаина, ты неисправима. Могла бы жить, наслаждаться шелками и садами, но нет — тебе нужно реформировать мир.
Она вспомнила Роксолану — как в сериале она строила мечети и кухни для бедных. В реальности это тоже было — благотворительность в Османском мире была не только добротой, но и политикой: вакфы, пожертвования, общественные кухни.
Да, Роксолана, я помню. Не переживай. Я тоже умею быть “доброй” с расчётом.
Она усмехнулась и потрогала браслет на запястье.
Вечером пришла записка.
Не печать валиде. Не кади.
Записка была простая, написана коротко.
Почерк уверенный.
“Завтра. На рассвете. У внешней пристани. Без лишних глаз. — Х.”
Фатма посмотрела на букву “Х” и поняла: Хюсейн.
Сердце ударило сильнее.
Она не показала этого. Только подняла глаза на Хасана-агу.
— Это от него?
Хасан-ага кивнул.
— Да, султаным. Он передал через мальчишку из порта. Быстро. Умно.
Керим-ага тут же взвыл:
— Нет! Только не рассвет! Я люблю спать!
Эстрея усмехнулась:
— Ты не спишь, ты лежишь и думаешь о еде.
— Это философия, — обиделся Керим-ага.
Фатма посмотрела на записку ещё раз.
Без лишних глаз.
Это значит: разговор будет настоящим. Без публики. Без сцены.
Это опасно.
И именно поэтому — интересно.
Она ответила коротко, через того же мальчишку:
“Буду.”
Ирония вспыхнула в голове:
Вот ты и доигралась, Фаина. Теперь у тебя свидание на рассвете с капитаном без флага. В XVII веке. В Османской империи. Если бы твоя подруга по реконструкциям это увидела — она бы умерла от зависти.
Она улыбнулась.
И коснулась ногтем подушечки большого пальца.
Один раз.
Второй.
Третий.
Завтра рассвет будет пахнуть морем.