Это не имело значения, главным было победить. Только это.
Зато компания мужа становилась всё менее раздражающей. Топор войны, казалось, был зарыт почти окончательно, хотя перепалки между нами никогда не прекращались, потому что они нас забавляли. Время, проведенное вместе, мало-помалу подточило лед, разделявший нас, и почти полностью растопило неловкость, которую я чувствовала, оставаясь с ним наедине.
Проще говоря, я привыкала к Данталиану Золотасу, но впервые в жизни не чувствовала в этом беды. Просто сама эта мысль всё еще немного пугала.
Даже сейчас, когда я находилась вместе с ним на крыше: мы оба сидели, я — подтянув колени к подбородку, он — удобно вытянув ноги, под покровом холодной, колючей ночи, устремив взгляды в темную бездну неба.
Я повернула голову, чтобы понаблюдать за ним. На его лице застыло хмурое выражение, пока он смотрел во тьму, словно пытался разглядеть в ней что-то еще. Губы сжаты в жесткую линию, волосы, как обычно, влажные.
— Кажется, тебе не нравится смотреть на ночное небо.
— Так и есть, — пробормотал он.
— Тогда почему ты всегда идешь со мной? Это уже не первый раз, — уточнила я.
— Чтобы не оставлять тебя одну. — Он пожал массивными плечами и принялся нежно поглаживать Нику; её пушистое тельце свернулось калачиком у моих ног, глазки были закрыты.
Тепло, которое она излучала, стало моим любимым способом согреться.
Изнутри скорее, чем снаружи.
Прошло порядочно времени, прежде чем я нашла что-то дельное, чтобы продолжить разговор. Не то чтобы я не привыкла молчать рядом с ним, но я хотела понять причину, заставлявшую его вести себя так.
— Почему оно тебе не нравится?
— Не знаю, я никогда не интересовался ночным небом настолько пристально. Оно просто черное. Только черное. А меня всегда тянуло к свету — возможно, потому что я знаю: это то, что никогда не сможет мне принадлежать.
я продолжала сверлить его взглядом. — Возможно, потому что ты чувствуешь, что не заслуживаешь его, этот свет. Мы всегда бежим от вещей, которых, как нам кажется, не заслуживаем.
— Возможно. Факт остается фактом: я навеки останусь тьмой, я в этом уверен.
Я перевела взгляд с него на небо, с особым вниманием рассматривая самую темную его часть — ту, где не было ни единого слабого проблеска звезд. Оно было черным, и только черным, как он и говорил.
— Ты уверен в этом только потому, что не способен увидеть, сколько красоты таится и в самой тьме. Красота есть во всем, уверяю тебя. Нам просто нужно научиться её находить.
— Прости, но я в упор не понимаю, что может быть красивого в ночи и вообще в чем-то настолько темном, что кажется, будто смотришь в абсолютную пустоту.
— В этом-то и вся прелесть, Данталиан. Тьма видит тебя таким, какой ты есть, но делает так, чтобы ты сам этого не замечал. Она заставляет тебя чувствовать себя одиноким, но куда более спокойным — как когда ты сидишь с другом, и ему не нужно отвечать, чтобы ты чувствовал себя услышанным.
Я повернула к нему голову и обнаружила его золотистый взгляд уже на себе. Он только что сказал, что в нем нет ни капли света, но когда он смотрел на меня так, как сейчас, я видела в его глазах самое яркое сияние, какое когда-либо встречала.
Он носил мрак в волосах и свет во взгляде, но сам об этом не знал.
— Знаешь, мне тоже было трудно принять себя такой, какая я есть. Я не принимала ту часть тьмы, что была во мне и что резко контрастировала со светом на противоположной стороне. Я чувствовала себя расколотой надвое, не принимала то, что я — единство двух столь противоположных вещей. Когда я познакомилась с Эразмом, я еще не научилась это принимать, и тогда он начал постоянно повторять мне одну вещь, которая в итоге сумела меня изменить, — пробормотала я, игнорируя боль, которую почувствовала, говоря о нем.
Он наблюдал за мной так, как обычно смотрят на произведение искусства, пытаясь понять историю картины, от которой перехватывает дыхание. Не зная, что для меня он сам потихоньку становился целой выставкой.
Меня бросало в дрожь от мысли, с какой легкостью он сумел поставить под удар мою абсолютную убежденность, взращенную годами: мол, нет смысла рисковать сердцем ради того, чтобы иметь рядом человека, с которым можно провести оставшееся время.
И за это я его немного ненавидела.
— Что он тебе повторял?
— Что пытаться изменить то, что мы изменить не в силах, — это всё равно что пытаться вытереть всё море одним куском ткани. Однажды море высохнет само собой, и во всем мире не останется ни единой капли воды. Это лишь вопрос времени. Он повторял мне это каждый день на протяжении как минимум двух лет, и потом я поняла. — Я грустно улыбнулась при мысли о том, как много он для меня сделал. В глубине души я надеялась, что он сделает еще немало. — Я поняла, что в мире не существует ни единого существа, в котором была бы только тьма или только свет. В нас есть и то, и другое. И зрелость заключается в том, чтобы распознать, в какие моменты позволить одному из них взять верх.