Мне хотелось бы уметь плакать, чтобы показать ему, как его страдания отзываются во мне болью.
Несмотря ни на что, в объятиях ночи ты чувствуешь себя в необъяснимой безопасности. Мне потребовалось много времени, чтобы найти этому объяснение, но когда я начала говорить с тобой, я поняла. Объяснение есть. Когда твой взгляд падает на беззвездную ночь, абсолютно темную и почти пустую, ты понимаешь: ты не можешь видеть других так же, как другие не могут видеть тебя. А если никто тебя не видит, никто тебя не судит. Ты чувствуешь себя в безопасности, потому что можешь сказать такой ночи всё что угодно — ведь что бы ты ни произнесла, это никогда не будет чернее, чем тьма, в которой она пребывает.
Он совсем перестал двигаться, словно обратился в статую. Это облегчило задачу ведьме: она перестала бороться с ним, влила последнюю дозу крови, которую он должен был выпить, а затем странно посмотрела на меня.
Взгляды всех присутствующих обратились ко мне, но единственным, который мне был важен, я уже была поглощена.
Ты заставляешь меня чувствовать себя именно так, Данталиан. В безопасности от мрака, который пытается меня задушить, потому что в этом мраке уже есть ты, готовый меня подхватить.
Он нашел в себе силы приподняться ко мне всем телом, прижимаясь своим взмокшим от пота и уже не таким горячим лбом к моему. Его сухие губы шевелились, он словно хотел что-то сказать, но поначалу не вырвалось ни звука.
А потом это случилось. Его голос прозвучал как гром среди ясного неба.
— Ар-ья. — Он прошептал это так, будто само имя причиняло ему боль.
Я улыбнулась. Он вернулся к нам.
— Я здесь, Данталиан! Мы все здесь, ради тебя. С тобой, — сказала я ему.
— С-со мн-ой? — прохрипел он в изумлении, снова бессильно откидываясь на диван.
Я успела заметить влажную пелену в его золотистых глазах в то короткое мгновение, что он мог держать их открытыми. Таким слабым я не видела Данталиана никогда, и нет, я говорю не только о физической слабости.
— Спа… сибо, — с трудом пробормотал он.
Ведьма осталась довольна этими словами и поднялась с улыбкой. Он же снова опустил веки и затих — теперь ему это было позволено.
— Ему нужно много отдыхать, имейте в виду. Часто обмывайте его холодной водой, не давайте никакой твердой пищи, и через несколько дней он поправится. Когда он сам откроет глаза, это будет значить, что он в норме.
Я позволила мужу окончательно закрыть глаза и погрузиться в заслуженный сон. Затем перевела взгляд на неё. — Спасибо, что спасла моего мужа, я тебе признательна. Я твой должник.
Она покачала головой и указала на Рута. — Моя помощь — это уже возвращенный долг. Друг за друга, верно?
Он хлопнул её по плечу — его лучший способ проявить симпатию. — Друг за друга. Надеюсь, мне больше никогда не придется тебя видеть.
— Мы в этом солидарны, — от души рассмеялась она и направилась к массивной входной двери.
Я повернулась к волку, который сидел на полу справа от Данталиана; его огромные глаза блестели, а морда была самой печальной, какую я только видела.
Я слишком устала, чтобы злиться. Я просто хотела позаботиться о Данталиане.
— Эразм, проводи её, пожалуйста.
Он вскочил на лапы и пригнулся, чтобы ведьма могла снова сесть ему на спину. Она помахала нам рукой, и они вдвоем скрылись в направлении леса.
Мед подошел ко мне. — Мы отнесем его в комнату, чтобы он отдохнул.
Я рассеянно кивнула, ощущая, как наваливается расплата за всё пережитое за этот короткий срок.
Краем глаза я видела, как двое демонов уносят Данталиана, а Химена идет следом, нагруженная полотенцами. Я в тот момент была бесполезна.
У меня просто сорвало крышу.
Я открыла шкафчик, чтобы глотнуть виски. Обычно его пил он, но мне отчаянно нужно было что-то крепкое — то, что могло бы по одному выжечь мысли, кружащие в голове.
Голос Лорхана зазвучал в ушах так отчетливо, будто он был здесь.
«Это ваш фатум, и от него не убежать».
Я швырнула стакан на паркет, разбивая его вдребезги; звук немного унял огонь, текущий по венам. Не удовлетворившись этим, я подобрала осколки и начала сжимать их в ладонях, пока они не превратились в невидимую пыль.
Я игнорировала боль, игнорировала кровь, стекающую по запястьям.
— Блядь! Почему всё становится только хуже?!
Это была ловушка куда серьезнее, чем я могла себе представить.
До меня внезапно дошло: всё было просчитано заранее, чтобы заставить нас привязаться друг к другу, чтобы гарантировать — мы будем сражаться до конца. Они знали, что мы придем к убеждению: нет ничего страшнее смерти одного из нас. Что мы будем биться за спасение других больше, чем за свое собственное.