Внимание привлекла фраза Геродота, выведенная черной, ещё свежей краской, — в такие моменты кажется, что судьба умеет быть по-настоящему жестокой.
«И это в мире самое горькое страдание: многое понимать, но не иметь никакой власти».
Спустя пару часов, проведенных среди спиртного, всяких снеков и громкой музыки, я с удивлением обнаружила себя в месте, которое было мне совсем не свойственно.
Кто-то ищет навязчивый шум большого города, чтобы заглушить собственные мысли, а кто-то, напротив, нуждается в мирной тишине деревни, чтобы обрести покой. Но мой разум всегда был слишком хаотичным, чтобы выбрать второй вариант.
Тишины я не знала уже целую вечность, даже когда она была единственным, что меня окружало.
Лес вокруг виллы выглядел жутковато в последние темные часы заката. Несмотря на солнце, пробивающееся сквозь ветви, холод становился всё колючее, а звери уже начали прятаться, издавая зловещие звуки, заставлявшие меня быть начеку.
Запах дождя был единственным, что приносило мне облегчение.
— Что ты здесь делаешь?
Я испуганно вздрогнула — думала, что одна. По крайней мере, надеялась на это.
Я обернулась и встретилась с парой голубых глаз, от которых сердце болезненно сжалось. — Ты можешь перестать подкрадываться?!
— А какой в этом тогда интерес? — Данталиан улыбнулся и присел на поваленный ствол, который выглядел как стул, созданный самой природой.
— Вижу, ты отлично восстановился. — Я прищурилась.
Он рассмеялся, скрестив руки на груди, обтянутой серой майкой. — Отлично, и только благодаря тебе. — Он цокнул языком, будто был с чем-то не согласен.
Я молча ждала, когда он решит быть честным.
— Мне вот интересно, почему ты не воспользовалась тем тяжелым состоянием, в котором я был, чтобы убрать меня с дороги, как ты всегда грозилась?
— Я и сама задаюсь этим вопросом теперь, когда ты снова стал таким невыносимым, — буркнула я, меряя шагами пространство, чувствуя, как в груди нарастает паника.
Направление, в котором шел этот разговор, мне совсем не нравилось.
— Я серьезно. Почему ты не дала мне сдохнуть?
Наверное, потому что я не такая, как ты.
— Потому что никто не заслуживает смерти, Дэн. Поверь мне, смерть слишком жестока для невинных и слишком легка для грешников.
— И к какой категории отношусь я?
Я злобно посмотрела на него. — Ни к какой. У тебя своя собственная категория.
Он уставился на меня своими загадочными ледяными глазами с привычной усмешкой. — Что ж, приму это за комплимент.
Я издала недовольный звук и пнула пару камешков, чтобы выплеснуть нервозность. Впервые за долгое время я чувствовала себя неловко рядом с ним — будто снова стояла перед незнакомцем, который обожал ставить меня в тупик.
В конечном счете, так оно и было. Я никогда не знала его по-настоящему.
— Арья.
— Да? — Я подняла на него взгляд.
Он протянул мне руку и жестом подозвал к себе. — Иди сюда.
Вопреки его желанию, я сделала шаг назад и отстранилась. Я покачала головой, скорее для себя, чем для него, но он не сдался после первого отказа.
— Иди сюда, флечасо. Иди ко мне, — прошептал он вкрадчиво.
Он не дал мне возможности согласиться, сам подавшись вперед. Схватил меня за руки, и не успела я опомниться, как оказалась у него на коленях; его подбородок лежал у меня на плече, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.
Он положил руку мне на бедро, и тепло просочилось сквозь кожу брюк.
— Почему ты это сделал, Дэн?
Он убрал волосы с моей шеи. — Что именно?
Разбил мне сердце.
— Вот это. — Я указала на то, в какой позе мы оказались.
Он принялся гладить мои волосы от корней до самых кончиков, но не так раздражающе, как обычно. Он ласкал их нежно, унимая яростный вихрь внутри меня.
— Потому что я чувствую, что тебе это нужно. Я это ощущаю.
— Мне ничего не нужно. — Я снова злобно на него посмотрела.
— Знаешь, я когда-то знал одного чудесного человека. Этот человек научил меня, что быть сильным — значит еще и принимать свои слабости. Принимать то, что мы все нуждаемся в чем-то или в ком-то.
Он взял меня за подбородок, но не больно, и заставил посмотреть на него. Его пальцы полностью обхватили мою шею; он коснулся яремной вены большим пальцем с такой нежностью, какую никто бы не ожидал от такого безжалостного мужчины — мужчины, чьи руки и зубы творили ужасные вещи с невинными людьми.
— Для меня ты — и потребность, и слабость. Одновременно яд и антидот. Но ты, флечасо, достаточно ли ты сильна, чтобы признать нечто подобное?