Химена откашлялась. Её лоб был нахмурен, ореховые глаза полны тревоги. — Как вы думаете, что там, после смерти? Мы будем что-то чувствовать? Сможем как-то видеть близких, которых оставили здесь?
Мой взгляд тут же переметнулся на Рута. Его лицо мгновенно стало раздраженным, а в синих глазах плеснуло что-то очень похожее на боль. Не та нота, Хим.
— Не думаю, что там есть какой-то экран, по которому показывают жизнь тех, кого ты оставил, но идея неплохая. К сожалению, я не попаду в рай и не смогу подсказать эту потрясающую идею Богу, но эй! Я учту. — Он криво усмехнулся и осушил бокал залпом.
Я почувствовала необходимость помочь гибридке — судя по всему, Рутенис не собирался быть откровенным со своим «пастелло». — Думаю, это очень интересный вопрос, Хим.
Я с силой пнула Рутениса под столом по голени. Он, вместо того чтобы понять предупреждение, пнул меня в ответ с той же силой и испепелил взглядом.
— Я верю, что контакт с теми, кто остался в земном мире, возможен. Может, через мелочи, на которые мы не обращаем внимания, но они есть — например, ангельские числа или когда видишь сердечки в самых странных местах.
Эразм согласился со мной: — Или бабочки. Есть одна колыбельная на ирландском гэльском, в которой говорится как раз о связи между ними и душами мертвых. — Я её не знаю. — Химена мило надула губы, притянув взгляд Рута.
Он мог притворяться, что не выносит её, и вечно огрызаться, но он был по уши в неё влюблен.
Мед вскинул бровь и повернулся к своему парню. — Я тоже её не знаю, представляешь?
Данталиан облизнул губы и поднял глаза, которые до этого держал опущенными на свой почти пустой бокал. Он вел себя тише обычного. — А я знаю. — Так расскажи, чего молчишь? Хоть раз будь полезен, — резко буркнула я.
Тень мягкой улыбки на его лице только усилила мое раздражение. Чем злее я была с ним, тем больше ему, казалось, это нравилось. — В припеве повторяются слова «deirín dé» — считается, что это древнее название «бабочек богов». Это символ, а может, и послание от духов усопших.
— Но почему именно бабочка? У них ведь такая короткая жизнь. — Потому что бабочка проходит через ряд превращений: из гусеницы в куколку, чтобы затем улететь прекрасным существом с хрупкими крыльями.
Я была впечатлена, но надеялась, что это не заметно. Не хотелось давать ему лишний повод для гордости.
— И откуда ты её знаешь? — Мед прищурился.
Данталиан уставился на стол остекленевшим взглядом; он был здесь с нами телом, но не душой. — Мама всегда пела мне её, когда еще жила здесь. Она хотела научить меня не бояться смерти, потому что если ты её не боишься, ничто не сможет тебя по-настоящему победить.
— Какой смысл не бояться собственной смерти, если ты боишься смерти тех, кого любишь? — Я откинулась на мягкую спинку дивана.
Он посмотрел на меня так, будто я была единственным живым существом во всем баре. — Это страх, с которым невозможно бороться. Когда мы любим, мы становимся эгоистами, флечасо, и единственное, чего мы хотим, — это видеть человека рядом с собой вечно. Мысль о его потере вызывает отвращение, даже если мы верим, что там он обретет покой. Знаешь почему?
Я медленно покачала головой, чувствуя, как его пристальный взгляд обжигает кожу. — Потому что мысль о том, что он будет счастлив где-то далеко от нас, пока мы остаемся здесь и мучаемся так, словно нам вырвали сердце из груди, — эта мысль пугает. Вот так устроена жизнь. Мы становимся эгоистами в то самое мгновение, когда начинаем любить.
Я прикусила щеку изнутри, чтобы остановить поток слов, которые не могла себе позволить выпустить, и поднесла бокал к губам, допивая пиво одним глотком.
— Посмотри на это с другой стороны, Данталиан. Есть те, кто остается эгоистом и без всякого оправдания любовью.
Эта фраза сорвалась с губ Эразма, сжатых в жесткую линию. Гнев на его лице давал понять, каких трудов ему стоит не разбить морду моему мужу прямо сейчас, чтобы не осложнять и без того паршивую ситуацию.
Мед переводил взгляд с него на Данталиана; напряжение в воздухе можно было резать ножом. Он решил перевести тему. — Что мы будем делать после битвы?
Рут посмотрел на него. — Ты так уверен, что будет какое-то «после», брат? Может, мы все сдохнем.
Я снова резко пнула его, заставив подпрыгнуть скорее от неожиданности, чем от боли. — Да угомонись ты уже, блядь! — страдальчески рыкнул он.
— Пожалуй, это ожидание даже хуже того, что было раньше. — Химена сморщила нос.