И, наконец, самый нижний уровень — Ад, где находится Сатана со всеми своими демонами.
Это самое населенное царство, так как грешных душ, судя по всему, куда больше, чем чистых. Бог создал его после восстания Люцифера как место для искупления грехов. Поначалу верили даже в возможность прощения. Со временем, однако, все осознали реальность: Бог замышлял не искупление, а вечное осуждение. Так родились Демоны. Новый вид, параллельный Сатане, обреченный на существование, которое нельзя изменить. Наша задача — карать; мы грешны от рождения, хотя не сделали ничего, чтобы это заслужить.
— Вид без возможности искупления. — Вид без души, но с сердцем.
— Мы любим. Создаем семьи. Заводим друзей. И всё это — впустую, — закончила я свой рассказ со вздохом.
Как дура — и я это понимала, — я продолжала хранить внутри слабую надежду на то, что Бог в своем всезнании увидит ту крупицу доброты, которой могут обладать демоны. И что в этот момент Он дарует нам искупление, которого мы заслуживаем. По крайней мере, тем, кто его достоин. Мне казалось, я прошу не так уж много. Но я знала, что искупление не придет просто потому, что его не существует.
Эразм встал, похлопывая руками по задним карманам джинсов, чтобы стряхнуть пыль — в эти дни она была повсюду из-за песчаной бури, которая накрывала город минимум дважды в день, несмотря на досрочно наступившую суровую зиму. В этом году погода была необъяснимой, её почти невозможно было предсказать. Я не переставала опасаться, что сама стала причиной этих погодных аномалий из-за тех мощных и противоречивых эмоций, что подтачивали мой хрупкий самоконтроль в этот сложный период.
Мне нужно было успокоиться, если я не хотела всё испортить.
— Как насчет того, чтобы заказать еду на дом и нажраться как свиньи, пока сон не сморит нас заживо? — Эразм посмотрел на нас по очереди, поглаживая свой плоский живот.
Мед обернулся только в этот момент; его взгляд был потухшим, что совсем на него не похоже. Он попытался взять себя в руки, нацепив забавную улыбку. Я улыбнулась ему в ответ: — Отличная идея.
Руту не пришлось повторять дважды, несмотря на его специфические заскоки в еде, которые он больше не стеснялся показывать. Не только потому, что Химена теперь была в курсе, но и потому, что с нами он чувствовал себя в своей тарелке. Теперь мы были семьей.
— Это один из моих талантов, волчонок. Как я могу отказаться?
Я рассмеялась над его шуткой и смотрела, как он вскочил с кошачьей ловкостью. Он протянул руку младшей в нашем доме — нашей ведьме — и помог ей подняться, чтобы уйти в дом.
Мед пулей влетел на кухню, бормоча что-то вроде: «Но сегодня выбираю я». Эразм, быстрый как молния, последовал за ним, и началась уморительная сцена. Оба хохотали как ненормальные; брат нарезал круги вокруг деревянного стола, пытаясь выхватить телефон из рук своего парня, который и не думал сдаваться, листая приложение доставки.
Было больно и в то же время прекрасно наблюдать за настоящей любовью двух дорогих мне людей.
Данталиан сел рядом со мной, касаясь моей кожи своими теплыми татуированными руками. Он оперся локтями о колени.
— Ты уверена, что всё в порядке? — Нет. — Хочешь поговорить об этом со мной? — Нет.
Он медленно кивнул, принимая мое молчание как высшую ценность. Больше он ничего не добавил. Он обнял меня левой рукой за плечи, прижимая к себе, и я уткнулась щекой в его грудь, обтянутую черной термофутболкой. Его сердце колотилось мощно, быстрее мчащегося поезда, и это было единственным доказательством того, что оно у него вообще есть.
За свою жизнь я прочитала миллиард фраз о любви, многие подчеркивала и выписывала, чтобы не забыть; некоторые слышала в фильмах и помнила годами. Со временем я пришла к определенному выводу. Любовь была единственным способом понять сложные философские трактаты, написанные о ней, потому что в конечном счете мы понимаем лишь то, что испытали на собственной шкуре. Любая фраза легко превращалась в лезвие, наносящее глубокую рану, стоило нам услышать эти слова или — того хуже — произнести их самим.
Я опустила взгляд на его руки — загорелые, вдвое больше моих. Большой палец медленно выписывал круги на тыльной стороне моей ладони, пытаясь унять боль, которую он же и причинил. Боль, из-за которой в будущем мне придется лишить себя покоя, что дарили его ласки.
Мысль о том, что мы больше не встретимся, была мучительной. И лживой, потому что уголок моего сознания всегда будет принадлежать только ему. Он научил мои внутренности до дрожи нуждаться в его веселой компании, научил меня правильно быть счастливой, заставил поверить в истинную любовь, в абсолютный покой, который он приносил в мое сердце… но он же научил меня принимать хаос, который он создавал в моей голове. А потом — предал. Он вырвал мое сердце из груди сразу после того, как заставил его биться.