— Вы вернулись! Ну как всё прошло? — воскликнул веселый голос одного из немногих друзей, на которых я мог положиться после неё. Он поискал взглядом кого-то у нас за спинами, опуская Нику на пол и восторженно улыбаясь нам. — Как поездка? Устали?
Химена и Данталиан уставились на него, но их взгляды оставались остекленевшими.
— Это Хайме, друг, которому мы с… — Я не смог даже произнести её имя. — Он заботился о Нике в наше отсутствие, — оборвал я.
Данталиан сжал челюсти и отвернулся к окну, скрывая свой влажный, лишенный жизни взгляд. Я должен был его ненавидеть — это не была только его вина, но на нем лежала часть ответственности за всё это, и всё же я не мог. Сердце сжималось всякий раз, когда я видел, как он прячет свою боль, будто не заслуживает права её чувствовать, будто это позволено только нам остальным.
Возможно, потому, что я знал, какую муку он испытывает; знал, почему его дыхание прерывается на каждом вдохе.
Хайме подошел ближе, снова заглядывая мне за спину. — А где Арья?
Химена первой потеряла контроль: у неё вырвался всхлип, и она бросилась прочь, чтобы не разрыдаться на глазах у незнакомца. Я смотрел ей в спину, пока она взлетала по лестнице, исчезая на втором этаже. Данталиан же вышел во внутренний двор и, как ни странно, просто замолчал.
То самое молчание, которое я теперь так ненавидел.
— Она не… — Я осекся, почувствовав, как задрожал голос.
Ты справишься, Эразм. Ты справишься.
Я почти физически ощутил её голос у себя в голове. Я нашел силы где-то глубоко внутри, перевел дух и рассказал ему всё, что случилось, стараясь абстрагироваться от собственного голоса, чтобы не слышать своих же слов, пока вслух описывал, как ускользнула жизнь моей сестры, как у меня вырвали человека, которого я любил больше всех на свете.
Я всеми силами старался не проживать заново ту конкретную сцену.
Пытался не видеть снова кровь, текущую из её раны и пропитавшую майку; тот проклятый кинжал, всё еще торчащий в нежной плоти, пронзивший её грудь.
Её тело, грубо рухнувшее на землю; боль, взорвавшуюся во мне так, будто острое лезвие вонзилось и в моё сердце тоже. Слезы, застилавшие взор, пока я заставлял себя сражаться, чтобы её труд не пропал даром, и держаться еще хоть немного — ради неё и её жертвы, зная, что на другом конце Мегиддо моя сестра лежит на земле во власти острой боли, испуская свои последние слабые вздохи.
Я старался не вспоминать, что не смог с ней попрощаться.
Что не помню, когда в последний раз касался её мягкой кожи или что последнее ей сказал; не помню причину, по которой мы смеялись в последний раз, или наше последнее объятие.
Я старался не думать о том, каким было её последнее воспоминание обо мне — в том страдающем и отчаянном состоянии; не думать о том, о чем она помыслила за миг до ухода.
О том, что она чувствовала, зная, что ей остались последние дни, последние взрывы смеха, последние объятия; что она чувствовала, проходя через всё это в одиночку.
У Хайме была та же реакция, что и у нас: он приоткрыл рот, и глаза его наполнились слезами.
Ника, казалось, почти всё поняла: она обошла меня и начала лаять на дверь, будто звала её. Будто велела ей показаться, говоря, что время разлуки затянулось и пора бы уже вернуться домой.
Я тоже хотел, чтобы она вернулась домой. Я опустился на колени рядом с её теплым тельцем и взял на руки, поглаживая по мягкой голове. Она начала поскуливать, всё её существо дрожало; она смотрела на меня своими огромными глазищами, влажными от слез, словно спрашивая о чем-то, на что у меня не было ответа.
— Ника, не плачь. Не плачь, пожалуйста, — прошептал я в сокрушении.
Я закрыл глаза и крепко прижал её к груди. Не я утешал её, а она — меня.
С Никой на руках я поднялся в комнату Арьи, и меня прошила острая боль при виде того, что всё там оставалось на своих местах. Это был крошечный уголок мира, в котором время застыло, не утекая сквозь пальцы, как песок; и от этого казалось, будто есть крохотный шанс увидеть, как она снова переступает порог.
Внезапно мне вспомнился один из наших последних разговоров. Тогда я не придал значения её словам — тревога и так пожирала меня изнутри.
— Почему ты оставила кровать незастеленной, а вещи в шкафу? — спросил я её тогда в замешательстве.
Она улыбнулась, надевая солнцезащитные очки и черную кожаную куртку. — Потому что мне не хочется уезжать из этой виллы с мыслью, что я сюда не вернусь, оставляя всё идеальным и безупречным, будто я здесь и не жила. Я хочу уйти с мыслью, что потом вернусь застелить эту чертову кровать и разобрать этот ненавистный чемодан.