Я не вслушался в её слова, просто пошел за ней вниз, продолжая задыхаться от предчувствий.
Она немного подшутила надо мной. Она прекрасно знала, что не вернется сюда, домой, и всё же до последнего надеялась, что её судьба совершит крутой поворот. Никто из нас так и не понял её приступов тревоги, натянутых улыбок, ускользающих взглядов и путаных фраз.
Я чувствовал такую вину за то, что упустил все эти детали.
Я осторожно присел на край кровати, боясь осквернить последние вещи, которых она касалась, не желая стирать последние следы её присутствия. Будто это могло унять мои страдания.
Я с яростью и болью закусил нижнюю губу; глаза мгновенно повлажнели, а дыхание сбилось.
Я видел самые важные моменты нашей совместной жизни, как финальную сцену какой-нибудь драмы, где смех звучит нежным фоном, а самые счастливые воспоминания непрерывно сменяют друг друга на экране, заставляя что-то надламываться в груди зрителей.
Я закрыл глаза. Я не мог не видеть её прекрасное лицо перед собой, пусть её и не было рядом, и ту нежную улыбку, которую она дарила мне — только мне.
В этот миг что-то внутри меня окончательно рухнуло, будто прорвало плотину, сдерживавшую горе, и оно затопило всё тело, утягивая на дно.
Я согнулся пополам, и беззвучный крик сорвался с моих губ; нежное лицо Арьи сменилось веселым лицом Меда, и моя боль удвоилась. Я не мог произнести ни звука, не мог никак выплеснуть то, что чувствовал.
Я не смог ей помочь, мне не было это дозволено.
Это останется навечно, даже спустя века — величайшее сожаление в моей жизни.
И единственный, кто мог меня понять, к несчастью, был одной из причин всего случившегося. Но я не находил в себе сил винить его; сама мысль о том, чтобы пойти против него и усилить его боль — которая наверняка была очень похожа на мою, — вызывала желание вывернуть всё содержимое желудка наружу.
Возможно, так ушли бы и страдания.
Я медленно поднялся и свободной рукой — в другой я всё еще сжимал Нику — открыл одну из створок её шкафа. Не глядя, схватил две её футболки.
Я спустился по лестнице, понурив голову, и, проходя через гостиную, заметил Данталиана: он всё еще сидел на ступенях во внутреннем дворике, опустив голову и сгорбившись. Когда я вышел и приблизился, он даже не заметил меня; он смотрел в пол остекленевшим взглядом, и мысли его были явно далеко.
Он вздрогнул, когда я бросил ему на колени черную футболку.
— Это Арьи, но, думаю, ты и сам знаешь. «69» — явно твоя затея. Она всё еще… — голос мой заметно притих. — На ней всё еще её парфюм.
— Зачем? — пробормотал он, вцепившись в футболку как в спасательный круг.
Я пожал плечами. — Подумал, тебе захочется его почувствовать.
Он поднес ткань к носу, вдыхая и выдыхая снова и снова, прижавшись лицом к материи на пару минут. Затем его плечи задрожали. — Как мне быть, Эразм?
— Ты спрашиваешь не у того человека. — Горькая улыбка тронула мои губы.
Я вдохнул её аромат, уткнувшись носом в свою футболку, как сделал он, теша себя иллюзией и надеждой увидеть, как она выходит через стеклянную дверь, чтобы спросить, какого дьявола мы тут творим.
— Веришь, что время поможет? — спросил я печально спустя какое-то время.
— Зависит от характера. Для одних время — лекарство, для других оно лишь множит боль.
Не знаю как, но я почти иронично заметил: — Через год встретимся и скажем друг другу, помогло ли оно.
— До этого еще долго. Странно, почему мысль о том, что время идет, пугает больше, чем мысль о том, что оно может застыть.
— Может, потому, что привыкнуть к отсутствию человека кажется страшнее, чем страдать до последнего вздоха.
Прошло еще несколько минут тишины, в которой каждый из нас двоих пытался смириться со своей мукой.
— Значит, через год правда встретимся? — Он выглядел таким же напуганным, как и я, при мысли о том, что останется один и вернется к жизни, в которой нет ничего, кроме одиночества.
— Ну да, не думаю, что у меня найдутся дела поважнее. — Я глянул на дату на экране телефона. — Сегодня 25 ноября, 11 вечера…
Он пристальнее всмотрелся в экран. — 11:11. — К моему великому удивлению, слабая улыбка осветила его лицо.
— Что? — Я непонимающе на него посмотрел.
— Время…
— А, ну да, 11:11 — время, на котором замерли часы на твоей татуировке.
— …говорят, это знаки от твоего ангела-хранителя.
— Я помню, ты рассказывал. И кто твой ангел-хранитель?
— Её звали Агапа. Что ж, теперь их, кажется, двое. — Он перевел взгляд на ночное небо над нашими головами, где не было ни единой звезды, и улыбка, озарившая его лицо, медленно погасла, сменившись невыразимым страданием.