Мед ответил на вопрос, застывший в моих мыслях. — Странно, я знаю. Нас это тоже сбило с толку. Скажу больше: она пьет по три чашки белого молока в день, фактически после каждого приема пищи. А если ложится поздно, то и четвертую.
— Может, это просто её человеческая прихоть, — Эразм безразлично пожал плечами.
Данталиан пресек обсуждение взмахом руки, будто оно было совершенно ничтожным по сравнению с моментом его триумфа. Он задрал майку, показывая татуировку льва на нижней части живота; хвост зверя скрывался под черными джинсами.
Мои глаза, наперекор воле, притянуло как магнитом к этому аппетитному участку обнаженной кожи. Не знаю как, но он, кажется, заметил. И когда он поймал меня с поличным, его многозначительный взгляд заставил меня поскорее отвернуться.
Я прокляла себя за этот прокол.
— Лев — один из самых распространенных символов в мире, но я уже не помню, почему выбрал именно его тогда. Минусов было больше, чем плюсов. Я стал жертвой импульсивности. — Тень омрачила его четко очерченное, красивое лицо. — Мощь льва — это великая сила, да, но дикая и необузданная.
Эразм вскинул бровь. — И как ты его назвал?
— Шрам, — удовлетворенно ухмыльнулся он, явно гордясь выбранным именем.
Я резко обернулась в надежде, что он выбрал его не по той причине, о которой я подумала. Он же, словно прочитав мои мысли, почти оскорбился моим сомнением. — Я пересмотрел все диснеевские фильмы и мультики.
Мед перевел взгляд на верхнюю часть груди Данталиана. Указал на татуировку на левой грудной мышце.
— Сомневаюсь, что это мераки, — прокомментировала я.
Тело Данталиана внезапно одеревенело, а лицо снова потемнело — точь-в-точь как там, внизу, перед тем как я оставила его одного. Он опустил взгляд в пол. Не знаю почему, но я заставила себя ослабить защиту и впитать его негативные эмоции.
Острая боль, которую он чувствовал в тот момент, перехватила мне дыхание, вынуждая меня смотреть на него, чтобы задать вопрос, который я в итоге решила оставить при себе.
Откуда в тебе эта боль, Данталиан?
— Часы замерли на 11:11. Для людей часы, остановившиеся на определенном времени, — это символ момента особой ценности, связанного с мгновением, которое глубоко нас изменило; но это еще и то, что они называют «ангельским числом». Говорят, такие повторяющиеся числа — это послания от наших ангелов-хранителей. Наверняка это всего лишь легенда, но… иногда верить во что-то, даже зная, что это нереально, не так уж и плохо, верно? — пробормотал он.
Я опустила глаза в пол, чувствуя себя лишней в этот момент его страданий.
Мне было трудно поверить, что такой человек, как он, может чувствовать грусть, но, в конце концов, боль была единственным, от чего никто не мог уклониться. Она была единственной константой.
Не все чувствовали счастье, но боль чувствовали все.
Я еще не знала его, знала о нем совсем немного, но что-то внутри меня вопило: «держись от него подальше», потому что он принесет одни неприятности. Возможно, мне стоило прислушаться.
Я заметила, что всё это время Мед оставался задумчивым; вдруг он резко вскочил, и его стул со скрежетом проехался по полу. Он уставился на меня с особым блеском в зеленых глазах. — Ты.
— Я? — Я растерянно огляделась, замечая, что не одна я пребываю в недоумении.
Голос Меда стал восторженным. — Ты — дочь Вельзевула!
Я кивнула, всё еще не понимая, к чему он клонит.
— Мы можем многое прояснить, если ты воспользуешься этой силой!
— Не думаю, что это хорошая идея, — я запаниковала.
Тогда он повернулся к Данталиану. — Ты тоже можешь, ты сын Баала!
— Он в чем-то прав. — Эразм посмотрел на гибридку, которая глядела на нас так, словно не могла уловить нити разговора, будто мы говорили на арабском.
Я испепелила его взглядом за излишнюю прямолинейность. Поощрять эту безумную идею — последнее, что ему следовало делать.
— Это было бы отличной идеей, если бы Азазель не повторял нам несколько раз, предельно ясно, что всё это не наше дело и нам нужно заботиться только о безопасности Химены! — Я выделила последние слова, чтобы концепция дошла до всех.
Данталиан склонил голову набок. — Мы не можем обучать лучшим образом существо, о котором почти ничего не знаем. Мы знаем, что она наполовину демон, конечно, но вторая половина?
— О чем вы говорите? О какой силе? — спросила Химена.
Рутенис проигнорировал её, скрестив руки на груди. — Если её вторая часть действительно чисто человеческая, тогда никаких проблем, она смертная. Если же нет — значит, она что-то другое, и ей придется учиться контролировать свои силы, чтобы не натворить делов.