И всё же иногда, когда мне случалось видеть на улице счастливые пары или семьи, привыкшие к любви и всему, что она может им дать, я спрашивала себя: смогу ли я когда-нибудь создать семью, быть любимой и любить сама?
Я задавалась вопросом: представится ли мне когда-нибудь случай полюбить в той почти вечной жизни, на которую я обречена?
Затем Эразм предлагал мне «Куба либре», и все сомнения исчезали так же быстро, как и появлялись.
Кто-то постучал в дверь, вырвав меня из мыслей. — Занято! — крикнула я. Постучали снова. Вздохнув, я вышла из душа и завернулась в полотенце. Еще один удар в дверь заставил меня вздрогнуть — сильнее прежнего. — Я сказала: «Занято!»
Я посмотрела на свое отражение в зеркале и начала промакивать волосы другим полотенцем, прежде чем расчесать их.
Очередной стук в дверь заставил меня забыть о всякой деликатности. Я распахнула её с яростным выражением лица, но не нашла того, что ожидала.
Там никого не было.
Я нахмурилась и закрыла дверь, снова поворачиваясь к своему отражению. Оно смотрело на меня со странным блеском в глазах, и только тогда я заметила, что они стали куда темнее обычного.
Я напряглась и сделала несколько случайных движений, которые мое отражение повторило почти идеально. Оно пыталось обмануть меня, но не вышло.
Внезапно лицо в зеркале начало трансформироваться, пока не приняло почти человеческий облик, за исключением пары черных, закрученных и острых рогов на макушке и жуткой улыбки, обнажающей ряд острых зубов.
Я отступила от зеркала. — Не беси, Алу. Проваливай.
— Как грубо! — Зловещая фигура в зеркале постучала по стеклу длинным пальцем с черными когтями. — Вообще-то, я искал не тебя.
— И кого же ты искал?
— Маленькую, невинную и юную гибридку этого дома. О ней уже какое-то время все только и болтают, и я не мог быть настолько невежливым, чтобы не зайти и не устроить ей сладкий прием.
— Сомневаюсь в твоей сладости, но попытку оценила. А теперь вали отсюда нахер, мне некогда. — Я одарила его презрительной улыбкой.
Он прищурился. — Твои манеры за эти годы не улучшились, как я погляжу. — Его фигура начала выходить из зеркала в ту самую секунду, когда я — к сожалению, слишком поздно — поняла его истинные намерения.
Ему удалось схватить меня за запястье своими ужасными ледяными пальцами.
— Приведи её мне, и я тебя отпущу. В противном случае я утащу с собой тебя и твое смазливое личико.
Он продолжал крепко сжимать мое запястье, и на его тонких губах заиграла дерзкая ухмылочка.
— Давай, Арья. Позови их на помощь.
Его глаза превратились в нечто нечеловеческое — два черных колодца без белков.
— Делай это! — проревел он.
Внезапно я перестала сопротивляться. Мне удалось приблизиться к зеркалу, и расстояние между нами сократилось до нуля.
— Мне не нужна чья-либо помощь.
Игнис.
Знакомый жар, почти на грани терпимого, взорвался в моих венах. Я не стала его гасить, как делала раньше.
С ладони моей свободной руки начало вырываться пламя, которое само собой приняло форму лавового шара и с силой врезалось Алу в грудь.
Его тело, наполовину выбравшееся из стекла, резко отбросило обратно внутрь, а кожа на груди вспыхнула, обугливаясь, как ткань майки. Глухой звук удара перекрыл страдальческий вопль Алу — он пытался унять боль, прижимая ладонь к ране.
Я прекрасно знала, что раны демонов заживают очень быстро, но он хотя бы помучился, и этого мне было достаточно.
Тем временем дверь распахнулась с оглушительным грохотом, заставив стены содрогнуться.
Первым в ванную ворвался Данталиан, за ним Эразм и Рутенис.
Позади них стояла Химена с вытаращенными глазами, а за её спиной — Мед.
По какой-то причине я поймала себя на том, что пытаюсь сдержать легкую улыбку. Подумала, что, возможно, после всего мы не так уж и плохи как команда.
— Что случилось? Ты в порядке? — Взгляд моего мужа скользнул сначала по моим голым бедрам, а затем поднялся к талии, проверяя, не ранена ли я.
С досадой я осознала, что всё еще почти раздета: на мне было лишь одно полотенце, к тому же чертовски куцее.
Я скрестила руки на груди, чтобы прикрыться, и кивком головы указала на зеркало. — Похоже, кто-то заглянул к нам в гости.
Все взгляды обратились к Алу, который поднял одну руку — другая всё еще была прижата к ране — и презрительно улыбнулся.