— Никогда бы не подумала, — пробормотала я, чувствуя укол вины.
Он кивнул, снова кусая корнетто. — Тебе очень повезло, Арья.
Я вскинула бровь в еще большем замешательстве.
— Что он твой муж. Я бы хотел, чтобы в моей жизни был такой человек, который заботился бы обо мне, даже когда не обязан.
Я проглотила кусок и завозилась на диване, внезапно почувствовав себя неловко. — А ты? О тебе кто больше всего заботился?
— Ты ни за что не поверишь.
— Эразм?
— Не перегибай.
Он откинулся на спинку дивана, и искренняя улыбка осветила его лицо, обычно выражавшее лишь осуждение или досаду. — Химена.
— Она? Которая вечно первой лезет тебе угрожать? — Я вытаращила глаза.
Значит, я не свихнулась! Я так и знала, что между ними что-то есть.
— Это она сделала мне эти перевязки. — Его мягкое выражение лица внезапно помрачнело. — Но я бы предпочел, чтобы она этого не делала.
Я нахмурилась. — Не понимаю, почему ты желаешь обратного.
Он с силой откусил корнетто. — Сначала, из-за того что с нами случилось, у неё, видимо, случился нервный срыв, и она начала яростно требовать, чтобы остальные поскорее начали её тренировать. Говорила очень грустные вещи: типа, она больше не хочет, чтобы кто-то другой расплачивался за то, кто она такая; что хочет научиться защищаться, чтобы мы больше не рисковали жизнями; что она дура и всё в таком духе.
Я прикусила нижнюю губу. Должно быть, ей действительно тяжело.
— Она не знает одного: даже когда она научится защищаться сама, мы всё равно будем рисковать жизнями ради неё. Неважно, насколько крутой она станет. Это никогда не изменится — по крайней мере, пока мы не найдем тех, кто хочет причинить ей вред, — тихо сказала я.
Я искоса наблюдала за ним, проверяя реакцию.
— Спокойно, мы его найдем, а потом порвем на куски, пока не стало слишком поздно. — Он поднес пиво к губам и сделал долгий глоток, уставившись синим взглядом в пустоту. — Мне нужно, чтобы завтра ты подменила меня и не отходила от неё, пока меня не будет.
— В смысле — тебя не будет? — спросила я в недоумении.
— Нужно заскочить в Ад. — Он допил пиво и встал, чтобы оставить бутылку на стойке.
— Не знаю, помнишь ли ты, но мы должны защищать её впятером. Зачем, по-твоему, нас нанял Азазель?
Он презрительно улыбнулся мне. — А когда ты со своим сладким муженьком разгуливаешь по Сицилии, пока мы тут втроем за ней приглядываем — это не считается?
— При чем тут это? — Я приоткрыла рот. — Это была работа!
Он пожал плечами. — Я уверен, что одна из самых грозных женщин способна защитить её лучше, чем я в моем нынешнем состоянии.
— Я не вижу причины для твоего отсутствия, — настаивала я в ярости.
Он повторил жест и направился к лестнице, поднимаясь ступенька за ступенькой с таким заносчивым видом, что мне захотелось отвесить ему оплеуху.
— Тебе и не нужно её видеть. Главное, что её вижу я.
Я прищурилась. — Это всё не игра, Рутенис.
— Я и не говорил, что это игра, — дерзко парировал он.
— Тогда не смей исчезать на целый день без веской причины! Ты не можешь делать что вздумается в такой момент.
Он даже не взглянул на меня, продолжая подниматься и грохотать своими сапогами.
— На самом деле я и этого не говорил. Я не говорил, что могу этого избежать.
Волоски на моем теле встали дыбом, разум на миг опустел, чтобы тут же заполниться новыми, одинаково тревожными мыслями.
Неужели он и есть шпион?
Я внимательно огляделась, прежде чем достать ту самую записку, которая изменила всё в этом на первый взгляд не таком уж сложном задании, и перечитала её несколько раз.
Горькое осознание того, что один из нас нас предает, камнем лежало на сердце.
Я начала привязываться к своим напарникам. И это было большой ошибкой.
Одна из базовых вещей, которой нас учили в первый же день тренировок: не позволять привязанности отвлекать тебя. И избегать длительных любовных отношений, потому что они делают нас хрупкими и уязвимыми для самых жестоких ударов.
Нам вдалбливали: если хочешь по-настоящему причинить кому-то боль, если хочешь привлечь его внимание — бей по тем, кого он любит.
Нам давали понять — и по-хорошему, и по-плохому, — что самая сильная боль та, что мы чувствуем в груди, прямо между ребрами и грудиной, когда те, кого мы любим, страдают от боли, которую мы никак не можем облегчить или исцелить.