— Не всё крутится вокруг обязательств, Данталиан. — Я сделала глоток вина, чтобы потянуть время и найти правильные слова. — Если тебе нужен кровавый пакт, чтобы удержать кого-то рядом с собой, то поверь мне: лучше отпустить его туда, куда он хочет. Настоящая любовь работает не так. Любить кого-то должно быть спонтанно, как действие подсолнухов, которые всегда поворачиваются в поисках солнца, даже когда они красивы и полны жизни.
— Но оно нужно им, чтобы жить.
— Нам тоже нужны люди, которыми мы дорожим, чтобы жить. Любовь — единственная вещь, которая заставляет нас верить, что мир — это место чуть лучшее, чем оно есть на самом деле. Этого достаточно, чтобы у нас появилось желание в нем находиться.
Он серьезно посмотрел на меня. — Ты правда не боишься, что он может предать тебя?
— Если бы я боялась, я бы, наверное, его не любила. Я люблю Эразма той любовью, которая будет долговечнее любого мужа, потому что он мой брат, и он для меня как кровь от крови моей.
Он не произносил ни слова больше десяти минут, что меня обеспокоило. Это не было обычное молчание, которое часто сопровождало нас в наших приключениях, когда мы не знали, о чем еще спорить, и тогда нас окружала тишина, но наши глаза продолжали вести беседу, будто им всё было мало.
Это молчание было настолько тяжелым, что казалось почти неловким.
Пока я заканчивала ужин и продолжала потягивать вино, он неподвижно смотрел в пустоту за иллюминатором. Я не могла знать мысли, которые витали там, в темноте его разума, но была уверена, что там нет ничего хорошего.
Я гадала, за какое воспоминание он сейчас цепляется.
Ведь когда нам было так нестерпимо больно, мы цеплялись именно за воспоминания.
Внезапно стена, разделявшая нас, разлетелась вдребезги, и его самые сокровенные эмоции ударили по мне с силой удара под дых. Моя рука замерла на полпути, продолжая держать бокал с вином, взгляд оставался отрешённым, но внутри меня воцарился хаос. И это было настолько неожиданно, что я подумала: черт, как же это чудесно.
Какое чудо — оказаться у него в голове.
Представляю, что может чувствовать тот, кого кто-то другой любит так сильно. Это всё, что мне остается — воображение, потому что я почти уверен, что мне суждено любить и никогда не получать взаимности.
Его голос в моем сознании был хриплым от нахлынувших чувств, таким печальным и виноватым в чем-то, в чем, я была уверена, его вины не было, что это просто меня раздавило. Часть моего сердца разлетелась на тысячу осколков, и я знала: на место они уже не встанут.
Он чувствовал себя виноватым за то, что он такой, какой есть, потому что считал, что именно это мешает ему получить любовь.
Я судорожно глотнула воздух, когда он резко вышвырнул меня из своего разума. Негативные эмоции, та тяжесть на сердце, которую я ощутила как свою, и та пустота под ложечкой, взявшаяся неизвестно откуда, как и хаос в голове, и боль, от которой перехватило дыхание, — всё это рассеялось в воздухе.
Их снова пришлось нести в одиночку только их владельцу. А я поняла очень многое об этом человеке, которого всегда презирала.
— Данталиан, я…
Он поднял руку, прерывая поток моих полных сочувствия слов. Казалось, он хотел что-то сказать мне, его глаза продолжали вести беседу с моими, будто им было плевать на наше молчание, но они говорили на языке, который нам обоим ещё только предстояло выучить.
Не смотри на меня с жалостью. Только не ты, — говорили мне они.
Не буду, — отвечали мои.
Я поняла его потребность в тишине, в том, чтобы затеряться в своих мыслях без чьей-либо помощи, и когда он снова отвернулся к темному пространству за иллюминатором — снова в беззвездную ночь, — я заставила себя больше ничего не добавлять.
Я опустила веки, закрывая глаза, и откинула затылок на мягкое сиденье, но перед этим позвала стюардессу, чтобы она унесла тарелки. Мгновение спустя я погрузилась в то же забытье, что и Данталиан.
Существовали определенные вещи внутри нас, которые не были предназначены для того, чтобы ими делиться с другими. Которые должны были оставаться там, в каком-то отдаленном уголке нашего разума, в абсолютной тишине острой боли, которую нам приходилось переносить в одиночестве.
Одиночество часто было единственным лекарством для души, раненой словами. Поэтому я оставила его в тишине — залечивать свои раны, так же как меня оставили в моей.
Никетас тоже много рассказывал мне о Данталиане. И я не знала, почему хранила это в секрете даже от Эразма.