Маша так же поднялась, собираясь попрощаться, но вдруг остановилась. Внимательно посмотрела на Игоря, так что даже сквозь стекла солнцезащитных очков парень ощутил на себе ее цепкий серьезный взгляд.
— Когда и куда ты поедешь?
Виктор аж ударил себя по лбу от злости. Видимо в их паре инициатором отказа был все же он. Поэтому-то он и злился в самом начале беседы.
— Конец августа. Числа двадцать пятого. Крым.
— Мы в это время будем в Сочи. Если что, то телефон не отключай. Наберем.
— Буду ждать, — Игорь улыбался.
Виктор полез в портмоне за деньгами.
— Сколько с нас? — зло и суетливо просипел он. Все же зря он пил холодное пиво.
— Не стоит, — Игорь поднял перед собой руку, жестом останавливая парня. — Я заплачу. Тем более я ни куда не ухожу, — и добавил, прошмыгнувшей мимо него официантке. — Девушка, где моя пицца?
Та посмотрела на него непонимающим взглядом, потом будто бы что-то вспомнила и умчалась к повару.
— Ладно, Игорь. Ты нас еще раз извини, но пока мы пас, — Виктор, красный не то от загара, не то от злости на свою подругу, подошел к парню и крепко пожал ему руку на прощание. — Так что без нас справляйся.
— Мы еще подумаем, — добавила Маша. — Пока.
Игорь помахал им рукой. Еще бы немного, и он точно бы уговорил девушку, а Виктор бы пошел как довесок. Но парень не так уж и глуп, поэтому и сорвался с места раньше времени, убегая, уводя Машу прочь от соблазна путешествия.
Горячая пицца задымилась на столе перед Игорем. Он вновь остановил официантка.
— Девушка. Можно еще бокал пива, — он посмотрел на фирменную пиццу и добавил. — И двести грамм водки, пожалуйста.
Вечер только начинался, торопиться было некуда. Для себя Игорь уже все решил. А остальные? Что же, они вправе решать сами: поддаться ли им искушению и узнать что там, хотя бы просто узнать или зажать голову в свой черепаший панцирь и сидеть в нем до скончания дней своих и дней всего человечества.
Игорю же оставалось приобрести необходимое обмундирование и через полтора месяца попасть в Крым.
24. Бродяги
Водка огнем обожгла глотку.
— Тьфу ты, гадость.
Во рту остался такой горький привкус, что у Мони было дикое желание отплеваться после выпитой стопки.
— Гадость, гадость, — подтвердил Миха. — Но, увы, на наши барыши только это. Вы же без бабла, — потом посмотрел на неподвижно сидящего в углу Беса. — И без мозгов, как я погляжу.
— Мих, я его не брошу. Он мой кореш.
— Да я и не заставляют. Вдруг он скоро очухается.
Жареная картошка, давно остывшая, стояла нетронутой на закопченной сковороде, между стаканами и приютившейся тут же постепенно пустеющей бутылкой водки, которая ожидала момента, когда за ненадобностью ее отправлять под стол, к таким же, как она: хрупким, ненужным, пустым.
Кухня, если это помещение можно было назвать так, выглядела ужасно. Светло-голубая краска на стенах, окрашенных еще, наверное, при Советах, выгорела и облупилась, а скопившаяся в ее завитках пыль и паутина придавали кухне затхлый, запущенный вид. Если бы сейчас на ней не пили два вора, то у случайно попавшего сюда человека сложилось бы впечатление, что на ней уже долгие годы никого не было. Жестяная раковина, давно забывшая, кроме одного белого пятнышка, что такое эмаль, ржавая и вся помятая то и дело норовила вывалиться из стены, к которой она крепилась двумя кронштейнами. И каждый раз, включая воду, мойку приходилось поднимать, а болты, крепившие кронштейны к стене, поправлять, чтобы мойка не рухнула вниз и не отдавила ноги. Газовая плита, поверхность которой была больше похожа на брошенную в запустении клумбу, сиротливо стояла у окна.
— Вот ты сидишь, наверное, и думаешь, зачем это я вас вытащил? — Миха оперся одной рукой о качающийся стол, держа зажатую между пальцев неспешно тлеющую сигарету. — Да вижу, вижу по глазам.
На самом деле, в голове у Мони был ни этот вопрос. Чего тут не понятного: испугался, что заложим, поэтому и полез. Вопрос, который, гранича с мистикой, будоражил сознание парня, заключался в том, что он не мог вообразить, как именно Миха узнал, что они находятся в КПЗ, и то, что они находятся именно в этом КПЗ. Но, подыгрывая товарищу, он мотнул головой.
— Да за тем, — Миха затянулся полной грудью, и принялся говорить, выпуская с каждым словом клубы сизого дыма, как дракон, готовый плеваться огнем. — За тем, что вы, сопляки, не можете держать язык за зубами, — он вновь затянулся, подняв взгляд к потолку. — Бабу эту позвали, приволокли. Что ты лыбишься? Кто приволок? Твоя баба?
Моня и вправду улыбался, наигранная злость Михи не шла.